Белые балахоны и остроконечные шляпы, как в фильме. Эверетт заявил, что новые члены Клана захотят подражать героям великой кинокартины, вдохновившей их движение. И так уж случилось, что у него, Эверетта, здесь, в Атланте, есть целый склад белого хлопкового муслина высочайшего качества.
И вот Эверетт основал фирму «Костюмы Конной Коалиции» и стал официальным поставщиком экипировки Ку-клукс-клана, который в период своего расцвета между 1920 и 1928 годами действительно принес ему немало денег.
У старшего сына Эверетта Огастина совершенно не было шансов. Еще до того, как Корнелиусу исполнилось восемнадцать, он понял, что не может полагаться на доброе имя своей семьи, чтобы выжить в этом мире. Не в тех обстоятельствах, когда люди еще хорошо помнили аферы его деда, и уж точно не в тех обстоятельствах, когда его отец занимался производством устрашающих костюмов для Ку-клукс-клана. Вот почему даже после того, как в конце 20-х годов Клан распался и Эверетт превратил «Костюмы Конной Коалиции» в «Обмундирование Отрядов Обороны», ему больше не удавалось привлечь клиентов. Но это не имело значения. Эверетт заработал так много денег за годы своего сотрудничества с Ку-клукс-кланом – и очень кстати хранил их в наличных, никуда не вкладывая (вероятно, наученный горьким опытом), поэтому ему нечего было терять, когда в 1929 году рынок рухнул, – что он раньше срока вышел на пенсию и пережидал Депрессию во «Фронтонах» за просмотром фильмов.
Когда в 1944 году Корнелиусу исполнилось восемнадцать, он – то ли чтобы поправить репутацию семьи, то ли чтобы присоединиться к той единственной организации, которую не смущало запятнанное имя Огастинов, – пошел в армию. В морскую пехоту. В следующем году он успел поучаствовать в боевых действиях на Гуаме и Гуадалканале, прежде чем его вместе с остальными бойцами Второй дивизии отправили на Сайпан, где им сделали несколько прививок и провели краткий курс японского языка. Это дало им представление о том, куда их, скорее всего, направят дальше, и у солдат Второй дивизии по спине побежали мурашки: они хорошо знали статистику, согласно которой лобовая атака при высадке на японский берег обычно приводила к потерям примерно девяносто двух процентов живой силы, и по сравнению с этим прошлогодняя операция на пляже Омаха-Бич казалась чуть ли не отдыхом на море. И вот, добравшись до Японии, они со сложным чувством и одновременно с глубоким облегчением обнаружили, что Соединенные Штаты несколькими днями ранее применили атомные бомбы, чтобы уничтожить два города, и Японская империя быстро капитулировала, и они не будут захватывать Японию, а скорее мирно ее оккупируют – ощущение было такое, словно всем морпехам из Второй дивизии разом сделали лучший в их жизни массаж, потому что напряжение, стресс и тревога мгновенно улетучились. Рота Корнелиуса высадилась недалеко от Нагасаки, одного из двух разбомбленных городов, хотя с их позиции трудно было догадаться, что что-то не так, – разве что в воздухе висела душераздирающая, жуткая тишина. Нагасаки – город долин, бомба была сброшена на одну из таких долин в центре, и это уменьшило разрушительный эффект взрыва. Бойцы из разведки описывали душераздирающее зрелище тотального разгрома – пустыня обломков и пепла, скелеты, лежащие под открытым небом, – но для Корнелиуса, расположившегося в гавани, эта передислокация была относительно легкой и скучной задачей. В его обязанности входило патрулировать доки, что он и делал в тишине и одиночестве. В первые несколько дней он не видел ни души. Никто из местных не проявил желания взаимодействовать с оккупантами – из-за вполне обоснованного негодования, вызванного бомбардировками, а также из-за многолетней пропагандистской кампании японского правительства, которое утверждало, что любой американец, сошедший на берег, начнет немедленно и жестоко насиловать и убивать.
За всю первую неделю Корнелиус даже не встретил ни одного японца, но вот наконец пожилой седовласый мужчина, одетый в очень красивый и вычурный наряд, а вовсе не в то, что Корнелиус ожидал увидеть на человеке, по сути, лишившемся дома, медленно и осторожно подошел к нему и сказал что-то похожее то ли на «Моя суп», то ли на «Моя зуб». Потом незнакомец указал на ожерелье у себя на груди – кожаный ремешок, на котором висела толстая золотая монета с отчеканенной на ней непонятной надписью, – Корнелиус решил, что это фамильный герб, печать или что-то такое, потому что японец снова указал на ожерелье и снова повторил то, в чем Корнелиусу слышалось «Моя Зуб».
Тогда Корнелиус ткнул себя в грудь и сказал: «Моя Корнелиус», – и почувствовал даже некоторую гордость от того, что занимается миротворчеством, заводит дружеские отношения с недавними заклятыми врагами.
На другой день появился еще один мужчина, одетый так же хорошо, с такой же золотой монетой на шее, и тоже указал на нее со словами:
– Моя Зуб.
– Моя Корнелиус.