Интересует ее записка, которую она читала и перечитывала все лето, записка от ее новой подруги Мэгги Перси – они познакомились, когда делали декорации для школьной постановки «Пигмалиона». В последний день учебы Мэгги передала Элизабет записку, где приглашала ее осенью приехать с родителями в Нью-Гэмпшир и всем вместе отправиться любоваться листопадом, восторженно уверяя, что это будет замечательно и что общество Элизабет доставит им большое удовольствие. Еще Мэгги подарила ей гадалку в технике оригами – в школе они очень любили их мастерить и постоянно складывали из бумаги объемные фигурки со сторонами-ромбами, которые якобы предсказывают, какая у тебя будет профессия, или за какого мальчика ты выйдешь замуж, или сколько у вас будет детей. Своей гадалкой Мэгги спрашивает, согласится ли Элизабет осенью поехать в Нью-Гэмпшир, и самое забавное, что, какой бы бумажный сектор Элизабет ни развернула, ответ внутри всегда один и тот же: «Да».
Она улыбается при мысли о том, что теперь у нее есть близкая подруга и она даже удостоилась приглашения к этой подруге в гости. Возвращает Уильяма Ф. Бакли на место в стопке. Высовывается из окна и подставляет лицо прохладному утреннему ветерку. Ей хотелось бы провести здесь весь день, в одиночестве, чтобы никто не мешал. Она бы читала книги, писала письма Мэгги и делала забавные бумажные гадалки до самых сумерек, а потом легла бы на пол и смотрела в потолок, прислушиваясь к ночному буйству наверху, к царапанью, скрежету и хлопанью крыльев с четвертого этажа.
Вот уже несколько лет туда нельзя подниматься из-за нашествия летучих мышей: с чердака мигрировала целая колония и захватила весь верхний этаж. Это случилось спустя некоторое время после того, как он перестал использоваться, после того, как умер дедушка Элизабет и на большую часть года дом опустел: лишь изредка то одни, то другие члены семьи приезжают на лето или на праздники. Отец Элизабет укрыл все на четвертом этаже брезентом, запер двери на ключ и думать об этом забыл до следующего лета, а потом они начали слышать непонятный скрип и царапанье в сумерках и на рассвете и поняли, что в какой-то момент, когда они потеряли бдительность, четвертый этаж был захвачен. Летучие мыши упорно сопротивляются многочисленным попыткам избавиться от них – каждый год в конце лета приезжают дезинфекторы и уничтожают всю ораву, разбрасывают по четвертому этажу и чердаку яд, заделывают входы, выходы, каждую щелочку сетками, изоляционным материалом, штукатуркой и герметиком. И все равно каждый год летучие мыши возвращаются, иногда сотнями, иногда тысячами. Один специалист, отправленный наверх, вернулся и сообщил, что увидел мерцающие в свете налобного фонарика огромные сталактиты из едкого помета. Почему они мерцали? Потому что состояли из тонких и переливающихся крылышек насекомых.
Этот образ произвел на Элизабет огромное впечатление. Она представляет, как прямо над ней вниз головой висят миллионы спящих летучих мышей, а под ними высятся огромные кучи гуано, затейливо сверкающие в кружевах утреннего света. Ей нравится амбивалентность этой сцены, сочетание красивого и отталкивающего.
Но вот она слышит, как родители зовут ее по имени, вторгаясь в ее мечты. Она сбегает по винтовой лестнице, проходит через кладовую и оказывается на кухне, где обнаруживает нарядно одетую мать: черные слаксы, стильная серая блузка, жемчужные серьги. И это именно та мелочь, которая сегодня вызывает у Элизабет странную грусть – ведь даже в ее день рождения у мамы другие дела в других местах.
Она собирается на аукцион произведений искусства в Нью-Йорке.
– Я бы и хотела остаться, малыш, но меня ждут. – Она наклоняется к уху Элизабет и шепчет: – Есть шанс, что там будет мэр.
Отец интересуется, что бы Элизабет хотела съесть на завтрак в день рождения, и она выпаливает название своего любимого блюда – банановые панкейки, – а потом замечает, что тесто уже замешено, а на кухонной стойке разогревается вафельница.
– А, – говорит отец. – Я готовил вафли с голубикой. Я думал, что они тебе понравятся.
– Нет, это
– Ну откуда мне было знать?
– Может, надо было сначала спросить. Может, надо было уделить внимание своей собственной дочери.
– По крайней мере, я в ее день рождения остаюсь с ней, – говорит отец. – По крайней мере, я ее не
– О, ты хочешь, чтобы я осталась, малыш? – спрашивает мать, поворачиваясь к Элизабет. – Я могу остаться, если хочешь.
– А ты действительно хочешь банановые панкейки? – спрашивает отец. – Я могу сходить в магазин, купить бананов, выбросить это тесто и замесить все заново. Если хочешь.
Она смотрит на них обоих, сначала на одного, потом на другого. Они всегда так с ней поступают – заставляют ее чувствовать, что говорить правду, говорить, чего она на самом деле хочет, эгоистично и ужасно.
– Все нормально, – говорит она. – Вафли – это здорово, пап. А ты, мам, должна съездить в Нью-Йорк. Все хорошо. У нас впереди еще целый месяц, чтобы побыть вместе.