Велнесс полностью

Но еще хуже было то, что «золотой час» очень важен и для матери (Де Шато, Виберг, причем аж 1977), что в организме матерей, пропустивших этот ответственный шаг, не запускается выработка важнейших гормонов материнской любви, которые позволили бы им заботиться о детях с большей уверенностью, чаще целовать их и нежнее заглядывать им в глаза – даже через год те матери, которые провели «золотой час» вдвоем с ребенком, дольше носили своих детей на руках, ласковее разговаривали с ними, регулярнее показывали их врачам, позже отлучали от груди. Согласно одной внушающей тревогу работе русской исследовательницы (Быстрова, 2008), отсутствие контакта «кожа к коже» сразу после родов «снижает способность матери к позитивному эмоциональному вовлечению» – иными словами, то, что произошло с Элизабет, сделало ее менее способной любить.

– Чушь собачья, – сказал Джек, когда Элизабет рассказала ему об этом.

– Ты-то откуда знаешь? – спросила она.

Потому что, честно говоря, выяснить, насколько у нее развита способность любить, было невозможно. Любовь – это такое субъективное переживание, что Элизабет не могла сказать наверняка, в какой степени ее испытывают другие матери. Все равно что гадать, видят ли другие люди красный цвет более красным. Она никогда не узнает правду. Все, что ей оставалось, – это взглянуть на неопровержимые доказательства, на то, как ее любовь укоренилась в Тоби и расцвела целым комплексом дезадаптивных форм поведения. Например, он так и не научился правильно сосать, а организм Элизабет все равно не вырабатывал молоко в достаточном количестве, поэтому грудное вскармливание обернулось полным фиаско – что, кстати, было широко известным последствием пропуска «золотого часа» (Видстрём и др., 1990). Так что Тоби довольно рано перешел на искусственное вскармливание, и Элизабет еще тогда переживала по этому поводу, но окончательно она пала духом уже позже, когда обнаружила (Галлоуэй и др., 2003), что один из распространенных побочных эффектов у детей, которых не кормили грудью, – пищевая неофобия.

Возможно, она так глубоко погрузилась в изучение неофобии и так рьяно принялась лечить ее у Тоби именно из-за того, что неофобия у него, по сути, развилась по ее вине. И из-за того, что, вероятно, все проблемы Тоби, все эти отклонения от нормы – неумение контролировать свои порывы, постоянная тревожность, крайняя избирательность в еде, словесный тик – были заложены ею.

Это оказалось самым жестоким и самым болезненным для Элизабет аспектом родительства. Она была вынуждена не только сталкиваться лицом к лицу со своими недостатками и изъянами, но и видеть, как эти недостатки отражаются в ее ребенке, и осознавать, что любой момент, когда она забудет о бдительности, проявит невнимательность и неосторожность, может навсегда искалечить Тоби.

Вот почему, когда он устроил истерику в отделе продуктов быстрого приготовления, когда он начал брыкаться в слинге в попытках выбраться из него, Элизабет старалась сдерживать и заталкивать как можно глубже свои самые деструктивные побуждения – в первую очередь желание причинить ему боль. Эмоциональную боль. Точно так же, как он причинил боль ей. Она испытывала сильнейшее желание сказать ему что-нибудь уничижительное. Поиздеваться над ним, высмеять его переживания. Закатить глаза в ответ на его глупые рыдания. Думаешь, у тебя плохая мать? Да черта с два. Попробовал бы ты пожить с моей, – вот что Элизабет хотелось сказать, и она вдруг осознала, что так поступил бы ее собственный отец, и, возможно, он действительно когда-то так и поступил, когда Элизабет была в возрасте Тоби, и, возможно, как раз поэтому она научилась так хорошо скрывать свои чувства. Она быстро поняла: в этом доме любая попытка привлечь к себе внимание превращается в гонку, где всегда побеждает отец. И в конце концов Элизабет еще ребенком отказалась от попыток соревноваться с ним и стала хорошей девочкой.

Сдержанной.

Покладистой.

Спокойной.

Трудолюбивой.

На протяжении всего подросткового возраста она моделировала то же внешнее спокойствие и безмятежность, которое пыталась моделировать для Тоби сейчас. «Все хорошо, солнышко. Тихо, тихо. Все в порядке», – повторяла она, хотя ее внутреннее ощущение совсем не совпадало с утверждением, что все в порядке. Внутреннее ощущение говорило ей, что ничего и близко не в порядке. Напротив, на нее обрушился всеобъемлющий страх, когда она снова вспомнила, что впереди еще два таких года: пятьдесят конфликтов в час, шестьсот конфликтов в день, двести тысяч конфликтов в год.

Вот какое будущее ее ждало: полмиллиона скандалов.

Полмиллиона возможностей для деструктивных реакций.

Это было беспощадное будущее. Немыслимое будущее.

Тоби закричал, и она подумала: «Я ни за что не справлюсь».