Велнесс полностью

– Если сфотографировать красивую еду, – сказал Джек, – то она будет запечатлена навсегда, а значит, ее уже не жалко есть. У него такое обостренное эстетическое восприятие. Может, он его от меня унаследовал?

– Почему он не ест макароны?

– На самом деле они ему не нравятся, – сказал Джек. – Он ест их только потому, что считает уродливой бурдой. И портить там нечего.

– И давно ты это знаешь?

– Пару недель. Прости, забыл тебе сказать!

А потом он исчез за дверью, и Элизабет осталась наедине с Тоби, наблюдая, как он ест именно с таким аппетитом, какой она мечтала когда-нибудь в нем пробудить. Все, к чему она стремилась, на что надеялась, сбылось в одно мгновение – и все же она не чувствовала никакой радости по этому поводу. Ни капельки.

У каждой пары есть история, которую они сами сложили о себе, история, которая служит своего рода двигателем и несет их через трудности в будущее. Для Джека и Элизабет это была история о любви с первого взгляда, о двух мечтателях, нашедших свою вторую половинку, о двух сиротах, нашедших дом, о двух людях, которые поняли друг друга – которые почувствовали друг друга – сразу и без труда.

Но истории имеют над людьми власть лишь постольку, поскольку в них верят, и внезапно, сидя в кухне и глядя, как Тоби с удовольствием ест, Элизабет задумалась, не может ли их с Джеком история на самом деле быть плацебо в красивой обложке, выдумкой, в которую они оба поверили, потому что она заставила их почувствовать себя особенными. И, может быть, любовь в целом – это просто плацебо, и, может быть, каждая церемония бракосочетания – часть тщательно продуманной упаковки этого плацебо, его терапевтический контекст. И стоило ей подумать об этом, как она поняла, что спектакль окончен: их с Джеком история для нее – точно так же, как для ее клиентов в «Велнесс», когда они узнавали правду о фейковых методах лечения, – перестала быть убедительной.

В тот день она потеряла веру. В тот день легенда «Джек и Элизабет – родственные души», как выражались авторы исследований на эту тему, утратила свою эффективность.

ПРИСКОРБНЫЙ ФАКТ, о котором мать Джека Бейкера никогда не стеснялась упоминать на протяжении всего его детства, заключался в том, что Джек, по сути, вообще не должен был появляться на свет.

Его даже зачинать не планировали, говорила она ему. Отчасти из-за ее возраста: ей тогда уже исполнилось тридцать семь лет, и, хотя сейчас женщины спокойно рожают в тридцать семь, дело было в Канзасе в 1974 году. А женщины в Канзасе в 1974 году не рожали в тридцать семь. И уж тем более в такой глуши, как Флинт-Хиллс. Поэтому врач и произнес эти ужасные слова: гериатрическая беременность. И предупредил обо всех возможных последствиях гериатрической беременности – ребенок может родиться мертвым, с патологиями, с пороками развития – предупредил в такой формулировке, которая прозвучала как обвинение, как будто она так долго откладывала только для того, чтобы усложнить жизнь этому врачу. Ей стало стыдно из-за того, что она забеременела так гериатрически. Она сказала врачу, что совершенно не планировала, совершенно не хотела беременеть еще раз. У них с Лоуренсом даже больше нет близости, причем уже очень давно.

– Я знаю, что для этого достаточно побыть вместе один раз, – сказала она врачу, – но сами посудите, ну каковы шансы забеременеть после того, как мы побыли вместе один раз?

– Особенно в вашем возрасте, – внес неутешительное дополнение врач.

Но именно так и произошло: Рут и Лоуренс Бейкер уже много лет не делили друг с другом постель, кроме одного случая весенним вечером, и это исключительное событие, к несчастью, привело к появлению Джека.

Почему к несчастью? Потому что Бейкерам не нужны были еще дети, они не хотели еще детей. С деньгами приходилось туго, дом был маленький, да и в любом случае, как Рут неоднократно говорила Джеку в детстве, у них уже была Эвелин – имея в виду, что заводить второго ребенка нет ни малейшего смысла, когда есть такой замечательный ребенок, как Эвелин.