Велнесс полностью

– Вы уверены, что все делаете правильно?

– Естественно, я все делаю правильно.

– Покажите. Я хочу посмотреть, как вы это делаете.

Рут Бейкер начала бояться водить Джека к необходимым ему специалистам. И не только потому, что водить его к ним надо было часто, и не только потому, что это стоило дорого, но и потому, что каждый новый специалист заставлял ее еще раз проходить через мучительный допрос с пристрастием: укоризненные намеки, испытующие взгляды, недоверчиво приподнятые брови. Больше всего на свете ей хотелось никогда не ходить на эти приемы, но, конечно, так она поступить не могла, потому что это только подтвердило бы, что она действительно именно такая мать, какую видят в ней врачи. Поэтому она продолжала туда ходить, продолжала отвечать на грубые расспросы, продолжала умолять Джека наконец начать расти. И наконец перестать болеть. Потому что, когда он заболевал, вина целиком и полностью возлагалась на нее.

И вот приблизительно к тому времени, когда Джеку исполнилось три, он начал чувствовать – хотя никогда не сумел бы выразить это ни вслух, ни в мыслях – исходящее от родителей явное раздражение. Оно просто существовало где-то на заднем плане, как постоянный легкий гул, и рано или поздно ты привыкал и переставал его замечать. Джек понимал только, что, когда он заболевал, его родители нервничали. Когда его желудок не принимал пищу, его родители нервничали. Когда врач измерял его рост и обнаруживал, что Джек нисколько не вырос, его родители нервничали. А когда они нервничали, то как будто отдалялись от него – это они возвращались к своей прежней сдержанности, к прежней стратегии подготовки к утрате. Но для Джека – не то чтобы он уже дорос до способности рассуждать на эту тему, просто для него это был факт такой же неоспоримый, как и то, что пол твердый, а лето жаркое, факт настолько обыденный, что он даже не казался чем-то примечательным, – для Джека это означало одиночество.

Он чувствовал себя глубоко и бесконечно одиноким, что для трехлетнего ребенка было просто чудовищно и вызывало самый настоящий ужас. Отчужденность и отрешенность родителей – единственного во всем мире источника любви – для Джека оказалась невыносима. Но, конечно, изменить родителей было не в его власти, и это тоже оказалось невыносимо. И вот его психика в поисках любого объяснения, которое сделало бы жизнь терпимее, готовая поверить в любую иллюзию, которая подарила бы опору и утешение, совершила маленький пируэт. Раз Джек не мог изменить своих родителей, он начал думать, что их и не нужно менять. Что они правы, когда чувствуют то, что чувствуют, и делают то, что делают. И что если кому-то и нужно меняться, так это ему. Сам Джек был единственным параметром, который он мог варьировать, а значит, попытка изменить себя стала для него единственным способом изменить ситуацию, единственным способом хоть как-то проявить самостоятельность: он должен был взять вину за страдания своих родителей на себя. Потому что тогда он сможет покончить с этими страданиями, если исправится, если станет хорошим, – вот история, которую он сочинил для себя, пусть и ненамеренно. Джек начал верить, что если у него получится стать очень хорошим мальчиком, то его родители не будут нервничать, не будут отдаляться от него, и он больше не останется один. И вот в голове Джека, где-то глубоко в подсознании, сформировался простой алгоритм – один из тех автоматических процессов, которые постоянно работают в фоновом режиме, пропуская все через свой фильтр, – программа, которая механически переводила всю его тревогу в три слова: это я виноват.

Если мать нервничала, он думал: «Это я виноват». Если отец пропадал на несколько недель, он думал: «Это я виноват». Если родители опять ссорились, он думал: «Это я виноват».

Это чувство было неприятным, но все же приятнее одиночества. Его психика с готовностью искажала реальность, чтобы избежать того, что было для нее невыносимым.

И Джек, сам того не сознавая, начал машинально взваливать на себя всю вину за любые семейные драмы и переживания. У него выработалось инстинктивное стремление быть именно таким, каким хотят его видеть родители, и ни в коем случае не заставлять их нервничать. Оно достигло в некотором роде пика мазохизма примерно к его четвертому дню рождения, когда он в очередной раз заболел.