Джек пытается представить, как выглядели американские прерии до того, как появились фермы: трава выше головы, колышущаяся под постоянным летним ветром, одинаковый вид во все стороны, идеально ровная и ничем не прерываемая линия горизонта. Ничего этого теперь нет. Он гадает, не потому ли путешественники, проезжающие через Флинт-Хиллс, оглядываются по сторонам и ничего не видят: может быть, мы называем что-то «ничем», чтобы не думать о том, что оно было утеряно.
Но прерия – это не ничто. Она не пуста. Она полна. Она изобильна. «В одном участке высокотравных прерий Канзаса больше жизни, чем в таком же участке тропических лесов Бразилии», – сказал бы Лоуренс. Он умел разглядеть всех невидимых местных обитателей, все лишайники, кусты и полевые цветы, всех тетеревов, ястребов, воробьев и длиннохвостых песочников, змей и мышей, которые благоденствуют на пепелище. Он брал Джека с собой в долгие пешие походы, которые были похожи на уроки биологии, истории и химии одновременно. Он проводил рукой по кисточкам бородача и объяснял, как этим злакам удается вырастать такими высокими – их тонкие корни могут пролезать сквозь крошечные трещины в толще каменной породы и уходить на двадцать футов в глубину, вплоть до уровня грунтовых вод. Он проводил ногтем по камням, лежавшим на склонах холмов, по этим белым булыжникам, которыми были сплошь усеяны возвышенности, – «перхоть природы», как он их называл, – и они крошились под его пальцами. «Это известняк», – говорил он и рассказывал, что когда-то Флинт-Хиллс находились под водой, что это дно древнего моря и иногда здесь можно даже найти камни с отпечатками раковин. Вот почему холмы такие пологие: когда-то их придавило тяжестью океана. Он отламывал кусочек известняка, дома клал его в чашку с уксусом, и они вместе смотрели, как камень пузырится.
Он знал названия всех растений, даже тех, которые имели несколько названий.
– Это краснокоренник, – сказал он, указывая на небольшой кустарник высотой фута в три, который рос на холмах и зацветал через год после пала. У него были белые цветы, собранные в плотные округлые грозди. – Твоя сестра называет его «дикий снежок», – продолжал отец, и Джек улыбнулся. Эвелин умела придать всему очарование. – А во время Войны за независимость, когда чай было трудно достать, колонисты заваривали это растение. Можно заливать кипятком и цветы, и корни. Вот почему некоторые называют его чаем из Нью-Джерси.
Он был немного историк, немного натуралист, немного эколог. Как-то раз он подвел Джека к берегу небольшого ручья, протекавшего вдоль границы их ранчо, где на берегу росли вязы и тополя, и присел на корточки перед чем-то, что показалось Джеку маленькой коричневой палкой без веток, вертикально воткнутой в землю.
– Это молодой вяз, – сказал отец. – Он в экотоне.
– В чем?
– В экотоне. Это значит – в переходном пространстве. «Эко» – то есть «экосистема». А «тон» – от «тонос». Это греческое слово. Оно означает «напряжение». То есть это как напряжение между экосистемами, понимаешь? Пересечение двух миров. Миров, враждующих друг с другом. Видишь землю у нас за спиной? – Он указал большим пальцем через плечо, на поросшие травой перекаты холмов. – Эта земля хочет быть прерией. Но та земля, которая перед нами, хочет быть лесом. И вот в этом самом месте прерия и лес вступают в битву. А этот малыш, – он нежно погладил пальцем молодой вяз, – он в авангарде. Прямо здесь, Джек, у нас под ногами, идет медленная война в масштабах, которые мы даже представить себе не можем.
Иногда какое-нибудь дерево, словно боец экспедиционных войск, пускало корни среди травы, вдали от своих собратьев, не защищенное их кронами и открытое неутомимому южному ветру, который дул в Канзасе большую часть года. И если этому дереву удавалось вырасти, то вырастало оно кривым: потоки воздуха настолько сильно давили на него, что в конце концов оно сгибалось и оставалось в таком положении даже в самые тихие дни.
Но они были редкостью, эти одинокие деревья прерий. Обычно ежегодные пожары уничтожали их задолго до того, как они успевали вырасти. Именно огонь на протяжении сотен лет сдерживал распространение лесов.
– Пожар в прерии – вещь абсолютно естественная, – любил повторять Лоуренс Бейкер, – самая обыденная.
И это долго было правдой, пока в один момент не перестало. В 1984 году – Джеку тогда было девять – весенние костры разожгли в сухом и безоблачном апреле, когда жаркие южные ветры не желали стихать, и для Лоуренса это был последний пал.
Вот о чем думает Джек, когда стоит в этом тихом уголке музея, разглядывая «Прерию в огне» и изучая выражения лиц путников, которые с ужасом и обреченностью смотрят на приближающееся пламя.
Картины, изображающие прерию, редко бывают достоверными. Но эта, думает Джек, к сожалению, правдива.