Известно, что в последние годы своей жизни Элвин Огастин хвастался всем, кто подвернется под руку, что нажил свое огромное состояние не благодаря удаче или провидению, а благодаря собственному труду, упорству, находчивости, прозорливости, таланту и отваге. Однако большинство его современников – даже те, кто с радостью приезжал к нему во «Фронтоны» на званые вечера или для того, чтобы поохотиться на лис, – согласились бы, что состояние Огастина во многом было обязано своим возникновением случайному сочетанию трех, казалось бы, не связанных между собой вещей: церкви, Гражданской войны и сгущенного молока с сахаром.
Начнем с церкви. История сохранила очень мало упоминаний Элвина Огастина до 1858 года. Собственно, в учетной книге, которую вел один пресвитерианский священник из Гринвича, есть только одна строчка, свидетельствующая о передаче земли некоему Э. Огастину. Земля, о которой шла речь, представляла собой узкий участок площадью в сто акров к югу от Литчфилда, в долине реки Шепог, который настолько густо зарос деревьями, был таким неровным и непроходимым, что от него не было никакого толку: слишком лесистый для ведения сельского хозяйства, слишком холмистый для прокладки дорог, не имеет выхода к воде для строительства лесопилки. Он был подарен Элвину (а может, и продан со значительной скидкой; точных сведений нет) в то время, когда церковь поощряла прихожан переселяться в дикие районы Новой Англии и осваивать их – философский пережиток пуританских времен, когда леса считались темными, нецивилизованными и нечестивыми, и поэтому, вырубая деревья, чтобы возвести города – естественно, с церквями в центре, – христиане вели своего рода опосредованную войну против самого Сатаны.
Вступление в эту духовную битву явно не вызвало у Элвина большого энтузиазма: его хватило только на то, чтобы расчистить себе место для жилья. Он построил однокомнатный дом в глубине леса к югу от Литчфилда, после чего прекратил все работы по вырубке, и долгое время о нем не было ни слуху ни духу. Должно быть, это стало большой неожиданностью для горожан, поскольку отец Элвина был уважаемым писателем, известным преподавателем, убежденным кальвинистом, и все ожидали от его сына великих свершений. Отец Элвина был главным в Коннектикуте специалистом по Натаниэлю Готорну – он учился с Готорном в Боудин-колледже, где они и подружились, продолжал поддерживать с ним связь и регулярно ездил в Нью-Хейвен читать лекции о его творчестве. Элвин, однако, никогда не интересовался ни художественной литературой, ни чтением вообще, ни, если уж на то пошло, учебой в целом, заявляя, что он может похвастаться такими знаниями, какие из книг не почерпнешь, что неизменно вызывало скептическое фырканье отца.
Поселившись в маленьком домике в лесу, Элвин, по-видимому, начал медленно спиваться, что либо входило в его планы с самого начала – найти приятное, тихое, уединенное место, где он мог бы делать все, что заблагорассудится, вдали от укоризненных взглядов соседей и от сплетен, привычных для того рассадника трезвости, каким был провинциальный западный Коннектикут, – либо служило доказательством того, что относительно связи леса с Сатаной и пороком церковь была права. Вполне возможно, что Элвина ожидала ранняя проспиртованная могила, потому что первые упоминания о нем связаны с литчфилдской таверной «Ни бе ни ме», где Элвин – оказавшись в нужном месте в нужное время – случайно встретил некого Гейла Бордена из Техаса, недавно придумавшего способ сгущать молоко и разливать его в специальные банки, где оно не портилось. Борден переехал из Техаса в богатый молочными фермами Коннектикут, чтобы производить это самое новое молоко, которое, как он утверждал, должно было изменить мир.
Следует учитывать, что в те времена холодильников еще не изобрели и молоко обычно прокисало за пару дней. Перевозить его на большие расстояния было невозможно; чтобы снабжать пассажиров парохода молоком, пришлось бы брать на борт коров, но, разумеется, коровы, которых эволюция не наделила умением переносить качку, страдали от сильнейшей морской болезни, молока у них становилось все меньше, а потом оно и вовсе кончалось. Так что непортящееся молоко в банке действительно было революционной идеей.