Лёшка помолчал. Да, он действительно не хотел остывать, наоборот — даже чувствуя, как переполняется чаша терпения и, понимая, что это уже мешает и концентрации в работе, и, элементарно, нормальному сну, всё равно готов был думать о Людмиле снова и снова. А ещё любить, ревновать и упрямо ждать своего часа.
— Знаете, батюшка, вчера ночью к нам на лесную стоянку лось вышел. Дурной какой-то — мало того, что людей не боялся, так ещё и настырно ломал навес над пацанами. Мы его отгоняем, а он круг почёта сделает — и снова за своё. Меня пацаны спрашивают, что происходит? А я им и ответить-то ничего внятного не могу — сам первый раз такое вижу. Так вот, с четвёртого или пятого захода он всё-таки доломал навес. А потом вынул из вороха веток большой лоскут коры и, забрав его, ушёл. — Лёшка, улыбаясь, помолчал. — Вот вы, батюшка, охотой раньше увлекались. Представьте — семь человек, это ведь угроза жизни, а этому дурачку просто очень захотелось коры пожевать. И, главное же, ну иди, найди себе осину и грызи, сколько влезет — так нет! Ему именно этот кусок нужен был. Это нормальный лось, как думаете?
— Ну, упрямый, это точно! — хохотнул отец Михаил. — Но глупый. Молодой ещё, наверное?
— Вот и я сначала так подумал — молодой и глупый. Во всяком случае, так это со стороны выглядело. А утром оказалось, что он просто людей не боится. У нас тут на соседней базе, — Лёшка махнул рукой за запад, — трогательный зоопарк. Оттуда он и сбежал. Вот и выходит, что молодость и глупость ни при чём, а то, что упрямый, — это да. Но разве это плохо? Кору-то забрал.
— Эк, ты ловко загнул! — рассмеялся Михаил, приглаживая бороду. — Ну давай уж, давай. Сказал А, говори и Бэ.
Лёшка улыбнулся. Недаром об отце Михаиле шла слава Прозорли́вого. Он чувствовал людей, слышал между строк то, что они даже от самих себя скрывали, а иногда, говорят, и вовсе без слов понимал.
— А чего тут говорить... Мне этот лось напомнил меня.
— Хех! — мотнул головой Михаил. — Самокритично, ничего не скажешь! Вот только ты не упрямая зверушка, Алексей, да и Люда не кусок коры...
Лёшка, закусив губу чтобы не рассмеяться, кивнул. Если бы только отец Михаил знал, как когда-то давным-давно молодой лось Лёха упрямо кружил вокруг молодой осинки Милки, и как упорно его пытались от неё отогнать.
— У нормального мужика над инстинктом размножения должны стоять разум и совесть, — продолжал Михаил, как всегда откинув ненужное и попадая в самую суть. — Именно это и отличает его от кобеля. У тебя с этим всё в порядке, я за тебя спокоен.
— Боюсь, на счёт совести мне придётся вас разочаровать, — усмехнулся Лёшка и, окинув взглядом парковку, к которой они пришли за разговором, остановился. Сунул руки в карманы, с вызовом расправил плечи. — Я вам прямо скажу — я от Люды всё равно не отступлюсь и плевать мне на её мужа. Пусть либо она сама выберет, с кем будет, либо победит сильнейший. Я бы, может, и с ходу её в оборот взял, просто сейчас не время, сами понимаете.
— А для чего не время-то? — неожиданно хитро улыбнулся Михаил. — Я как священник вот что тебе скажу: во всём уповай на Господа! Жди и надейся, ибо только он знает, когда и чему приходит срок. А как мирской человек добавлю, что для того, чтобы рак на горе свистнул, хорошо бы его, для начала, туда отнести и научить свистеть. Согласен? А там глядишь, и за всей этой заботой, как раз и нужное время придёт. — И, помолчав, добавил уже серьёзно: — По головам только не топчись, Лёш, и Людмиле не позволяй. Никому от этого добра не будет, только себя потеряете.
В тот же день, снова перебравшись через реку, Лёшка отправил фотку лося и смешную историю о нём Людмилке. И сделал он это не потому, что отец Михаил «дал добро» — да даже если бы тот прямым текстом был против, Лёшку бы это не остановило, а просто две недели, которые он дал Людке на то, чтобы она немного пришла в себя, наконец-то истекли.
Три дня переписки. Не дежурных, сухих «Как дела — Нормально», а полноценного трёпа. Люда отвечала охотно, иногда писала сама.
Лёшка с удивлением открывал для себя новую грань установки «никаких отношений с замужними женщинами» Оказалось, что если речь идёт не о сексе, а о любви, то можно, потому что всё определяется исключительно взаимностью и конечной целью. Лёшкина цель была серьёзнее некуда — жениться на Людке. И когда он думал о том, что однажды она может согласиться — по крови словно растекался допинг. Сил становилось больше, неурядицы мельче, время летело быстрее. Как в юности, точно!
Конечно, была ещё масса насущных проблем, но Лёшка как никто другой умел ждать. И умел отделять обязанности от потребностей. Олеся, так уж случилось, стала его обязанностью. Не ненавистной и неподъёмной, а скорее священной. Просто долг, который нужно исполнить до конца, чтобы потом без стыда смотреть в глаза своим детям, чтобы от самого себя не тошнило и чтобы не предать благодарность к этой удивительной женщине. Люда же была его потребностью, его воздухом и смыслом. И на самом-то деле, одно, не исключало другого.
