Он сидел за компьютером в своём кабинете — совершенно спокойный, словно это не ему я совсем недавно дала отбой. Глянул на меня, невозмутимо поправил очки:
— Ты можешь спокойно ложиться спать, Мила. Я не собираюсь тебя насиловать, ты же знаешь. Если хочешь, я даже могу некоторое время пожить в гостевой спальне, но пожалуйста, давай договоримся, что если ситуация усугубится или не разрешится, скажем, к весне, то мы обратимся к специалисту по семейным отношениям. Хорошо?
Я сцепила пальцы, так, что суставы хрустнули.
— Николос, давай разведёмся?
Он даже теперь остался невозмутим. Снял очки, легонько постучал ими по столу. Отпихнул.
— Мила, что опять не так? Ещё месяц назад мы планировали ребёнка. Что, чёрт возьми, случилось теперь?
И я увидела, что его спокойствие — напускное. На самом деле он едва сдерживался, чтобы не перейти на крик.
— Что. Опять. Не так?!
— Мне кажется это очевидно. У нас давно уже нет семьи как таковой, Ник.
— Всё зависит от того, что ты вкладываешь в это понятие.
— И ты меня не любишь.
Он нервно потёр подбородок, усмехнулся:
— А тебе не кажется, что в таких вещах стоит говорить только за себя?
— Хорошо, — упрямо не отвела я взгляда. — Я не люблю тебя Ник. И ты прекрасно это знаешь.
— А кого любишь?
Вопрос был неожиданный, в лоб, и я тут же машинально набрала воздуха, чтобы выпалить: «Никого», но замерла. Медленно выдохнула.
— Другого. Я люблю другого, Ник.
Прошла неделя. Николос так и не ответил ни да, ни нет, сказал только, что ему надо подумать. Да и в целом был спокоен, если не считать той разовой вспышки гнева, когда он одним широким движением сгрёб со стола всё, что попалось под руку — включая компьютерный монитор, и выскочил из кабинета.
Самое интересное, что и обстановка в доме практически не изменилась: всё было так же размеренно и внешне стабильно. Я даже была уверена, что Алекс и не догадывается о том, что проживание Ника в гостевой спальне, это не очередной кризис родительских отношений, а реально начало конца. В любом случае, я не собиралась ждать до бесконечности и просто подгадывала удобный момент, чтобы сказать Нику о том, что если он так и не даст мне ответ, я подам на развод в одностороннем порядке.
Ник был задумчив и сосредоточен на своих мыслях, всё время висел на телефоне и два раза за эту неделю не ночевал дома, правда, предупреждал заранее, что ему надо уехать по делам в Дрезден. Да и вообще, я вдруг осознала, что с момента нашего с Алексом возвращения из России, муж словно жил в какой-то параллельной реальности. А уж после того, как я попросила развода — и вовсе абстрагировался. Может, и правда думал? Или просто тянул время?
Я тоже с головой ушла в работу. Новый проект забирал много сил и нервов, я даже во сне решала вопросы прямых эфиров и продумывала программу. Волновалась. И топила в этом волнении другое, гораздо более сильное смятение.
Дело в том, что с того неожиданного сообщения про лося, Лёшка вдруг стал общительнее. Мог даже днём СМСку написать: «Как работается? Обедать не забываешь?» или «У нас опять снега навалило, а у вас как с погодой?» — и в таком роде. Я, конечно же, с охотой отвечала. И вроде бы и говорили мы о всякой ерунде, а ощущение было очень тёплое, как будто он рядом...
Но однажды мне приснился сон, который я уже видела раньше — заснеженное кладбище, тётя Света, сидящая на своём же надгробии и Лёшка, который спрашивает её:
«Мам, Олеся ещё не пришла?»
«Да не было ещё. Ей что-то передать?»
«Передай, пусть не обижается»...
Я проснулась с бешено колотящимся сердцем и ещё долго не могла уснуть, раздавленная внезапной мыслью: «А ведь я жду, пока она умрёт...» До ледяных мурашек и тошноты.
Жду. Пока. Умрёт.
Неосознанно, неспециально... Не испытывая к ней ненависти или злобы... Не желая ей этой смерти! Но, чёрт возьми, исподтишка уповая на неё как на свой шанс быть с Лёшкой.
И с этой самой ночи каждое сообщение или СМС — неважно, моё ли, его ли — ложились на мою совесть тёмным пятнышком, и чем их было больше, чем глубже и дольше я зарывалась в эту мысль, тем чернее становилось на душе.
В конце января я не выдержала и призналась в своих муках Кате, на что она, глубокомысленно дожевав круасанчик, изрекла:
— Самое интересное, подруга, что если предположить, что твой Ромэо пишет тебе не просто по старой дружбе, а с надеждой на отношения — то получается, что он тоже ждёт её смерти. Весёлое дельце. Сколько, говоришь, у них детей?..
И теперь замолчала я. Сцепив зубы, не ответила на парочку Лёшкиных сообщений в один день, в другой, в третий... Потом мне неожиданно написал Макс: «У тебя всё нормально?» Я заверила, что всё отлично, просто мало времени... и ушла в глухую оборону.
Нет, я далеко не святая. И, наверное, даже свыклась бы с мыслью, что я сволочь, шагающая по головам... Но провоцировать на это Лёшку не хотела. Она — та, кто спасла его жизнь, она мать его детей. И она как минимум заслуживает уважения со стороны мужа, тем более что, если верить сплетням, переданным мне Алексом, осталось ей максимум полгода.
