— Угу. Нет, официально-то конечно, жена одна, но это не мешает ему параллельно крутить активную любовь со своей секретаршей. Причём давно. И не просто кутить, а вот, в первых числах января они даже ребёнка народили. Девочку. Да и второй её ребёнок, пацан нулевого года рождения, тоже, вполне может быть от него. Во всяком случае, эти двое тогда уже были знакомы по общественной организации, в которой оба работали.
Лёшка даже дар речи потерял. Развёл руками, завис, подбирая слова.
— Он... Он что, ебанутый? Он... Он от кого гуляет, дебил?
И вдруг, уткнувшись лицом в ладонь, беззвучно рассмеялся. Это просто в голове не укладывалось — фрицу было мало Людки. Мало ЕЁ! Этой бесконечной загадки, отчаянной чертовки и бесконечной нежности. Глаз её зовущих, губ манящих! Запаха её волос, податливости её тела и красоты её! Ему мало того, что невозможно исчерпать или хотя бы познать даже за всю свою жизнь! Да видит ли он вообще, кто рядом с ним?! Девочка Солнце, за которой можно идти до бесконечности — не уставая и не замечая ничего вокруг. Он меняет её на кого? На другую?!
— Блядь, Сань... Я в шоке. А что Люда-то, она знает?
— Со стороны кажется что нет, а лезть ближе ты сам не разрешил.
— Правильно, не надо ближе. Блин, Сань... Вот это я понимаю, новость! А то всё Боброва, Иванова... Да похрен что там к чему, Сань! Главное, что Трайбер жива-здорова и почти свободна!
— Ну то есть, про Хмельницкую можно не рассказывать? — хитро усмехнулся Саныч.
— Господи, да я про неё и забыл совсем! — рассмеялся Лёшка. — Давай, про Хмельницкую, хрен ли там! — и замолчал, закусив расползающиеся в счастливой улыбке губы. — Блин... Слушай, чёт так водки захотелось...
И в этот момент заплакала Соня.
Прохаживаясь с нею на руках по комнате, придерживая под её тоненькой ручкой градусник, Лёшка всеми мыслями, всей душой был с Людой. Дико, конечно, радоваться тому, что может стать драмой для неё... Но как с собою справиться? Глупость Трайбера давала Лёшке шанс, оставалось только понять, как использовать его не натоптав в душе у любимой женщины. Так отчаянно хотелось схватить телефон и написать ей всего три слова «Я тебя люблю!» А ещё лучше, набрать её номер и сказать это лично — десять, сорок, сто раз подряд! За последние дни, кружась с болеющими дочками, он ведь не отправил ей ни одного сообщения... И она до сих пор молчит. Может, пытается пробудить свою совесть, держится за целостность семьи, и даже не догадывается, что та не просто дала трещину, а уже проросла детьми на стороне?
Сердце билось часто и сладко, как бывает только от любви. От любви к ней одной!
Теперь бы только не наворотить сгоряча... Не сделать своей девочке больно.
— Слушай, Сань, а Боброва эта, где похоронена сейчас? — наконец вернулся на кухню Лёшка.
— Кремирована. А тебе зачем?
— Не знаю. Просто есть ощущение, что теперь от неё плясать надо.
— Ну, в принципе, почему бы и нет, — улыбнулся Саныч и вынул из папки журнальчик. — Страница семнадцать тире девятнадцать, ознакомься. А я пока покурю, схожу.
Журнал назывался «Пиши ещё». Глянцевый, но не особо красочный, отпечатанный на дешёвой, ставшей от времени ломкой, бумаге. Челябинск, февраль 1996 года. Лёшка не стал открывать сразу на нужной странице, а долистал до неё по порядку, вникая для начала в суть издания: стихи, очерки, рассказы — и все от читателей. Что-то вроде любительского литературного клуба. На семнадцатой странице располагалась информация о подведении итогов конкурса на лучшую новогоднюю сказку и о том, что советом жюри принято решение особо отметить рассказ не уложившийся в заданную тему, но покоривший сердца читателей своей глубиной. И тем более, заслуживающий внимания, что его автор — Боброва Мария — отбывает наказание в колонии общего режима. А дальше сам рассказ: «Мама»
Сначала Лёшка побежал по строчкам вскользь — ну не было у него настроя читать душевные излияния раскаявшейся зэчки! Но уже к концу первого абзаца зацепился за предложенный в нём риторический вопрос, и сам не заметил, как вовлёкся в рассуждения автора и простую, искреннюю подачу, от которой по коже то и дело рассыпались мурашки...
— Ну как тебе? — вывел его из задумчивости вернувшийся Саня. — Неплохо для гражданочки с шестью классами образования, м?
— Ну не знаю... Может, она была гением? Или редактор постарался? — Конечно, на самом деле Лёшка понимал, куда клонит Саныч, но поверить в это, вот так, сходу... Да просто не реально! — А ты личное дело этой Бобровой видел?
— Не-а. Коны́ не нашёл. А эта фотка из интернета, тут она ещё до того, как её взяли за бандитизм.
Лёшка ещё раз рассмотрел фото, отложил.
— Ладно... А что с Хмельницкой?
— Всё как ты и сказал — в прошлом член Союза Художников России, профессор кафедры рисунка и живописи, заслуженный деятель искусств и всё такое. След привёл с Самару, в сталинскую трёшку на втором этаже, почти в центре города. Да и вообще с ней всё было подозрительно просто, мне всего лишь ответили на запрос из Союза Художников. Вот только оказалось, что сама Хмельницкая уже давно приказала долго жить.
— Блядь...
