— Вот именно, Сань. Можно, конечно, и глаза закрыть, и бошку в песок вкопать, и сделать вид, что всё нормально, но... — Лёшка полистал сложенные перед ним на столе бумаги. — Я знаешь, чего не понимаю во всей этой ситуации? Людка обычная девчонка из общаги. Какой кому бы то ни было в ней интерес? Ладно, там, с самого начала она просто попала под раздачу, даже предположу, что то, что её упекли в колонию — это дебильная шутка, а может, и месть одного больного уёбка... Который уже сдох. Но дальше? Кто её вытаскивал потом, кто легализовал в новом качестве? Сам Трайбер? Смешно!
— Мне кажется, или у тебя есть варианты?
Они посмотрели друг на друга, глаза в глаза, и Лёха кивнул:
— Думаю, есть, Сань. Из области фантастики, конечно, но всё-таки. Вот только косяк только в том, что единственный человек, который приходит на ум, погиб пятнадцать лет назад.
Взяв у Макса Ленкин номер, я ещё целых два дня не могла решиться на звонок. А когда всё-таки решилась, разговор, можно сказать, не задался. Вроде и нормально всё, но очень уж натянуто. Как будто мы случайные знакомые и у нас совершенно нет общих тем. Распрощавшись уже минут через десять, я сидела в своей машине на парковке и не понимала, что вдруг происходит со мной и с моей жизнью после поездки на родину.
Ощущение было — словно меня дерут на части. Давно, ох, как давно я не испытывала такого! Пожалуй, с самой юности, ещё с тех пор, когда погрязла по самое не могу в интригах Зойки, Панина, собственных дурацких махинациях с фотками и, конечно, лжи Денису и Ленке. Причём, я же врала ей глядя в глаза. Она тогда спросила прямо что-то вроде: «Не с моим ли отцом ты крутишь?» И я так же прямо ответила: «Нет, конечно!»... И в тот же день она узнала правду.
В то время мне казалось, я с ума сойду от невыносимой тяжести навалившихся на меня проблем, и оно понятно — проблемы действительно были, и не важно, что создавала я их себе сама. Да Господи, что вообще могла понимать в таких делах восемнадцатилетняя дурочка с гипертрофированным самомнением?
И вот, с тех пор прошла целая жизнь, я, вроде бы, стала осознанной взрослой женщиной... Но снова не могла понять, почему меня так швыряет, ведь теперь моя совесть была чиста — и перед мужем, и перед Ленкой, и перед сыном, и перед Лёшкой... И даже перед памятью Дениса! Но всё равно, казалось, что привычная жизнь рассыпается на глазах, словно стабильный монолит, оказался на поверку лишь подсохшей песчаной корочкой. А под ней — всё то же, что было когда-то: Лёшка, Ленка и, как ни странно, Денис, ведь именно на нём и завязано моё настоящее.
Что было бы, если бы я, просидев те полчаса перед подъездом Белкаменки с мыслями: «а надо ли мне всё это», всё-таки решила что не надо, и просто ушла?..
Впрочем, нет, тогда уже было поздно. Маховик уже вращался с бешеной скоростью, затягивая под себя всех, кто оказывался рядом. И ещё не понятно, кто кого утащил на дно — Денис меня или я Дениса.
Нет, уходить нужно было ещё тогда, когда Медведь, сидя на кухне в своей берлоге, пытался донести до меня, что запасная жизнь к боекомплекту не прилагается. Или вообще, когда Денис швырнул мне в лицо деньги и послал ко всем чертям... Возможно, тогда всё повернулось бы иначе. Возможно, и Медок был бы сейчас жив. Да и Денис тоже. И даже если с Ленкой наши пути с годами разошлись бы — между нами всё равно не было бы той стены, что стои́т сейчас.
Вот только тогда в моей жизни не было бы и бестактного горлопана Макса, не было бы красавца Гамбурга и любимой работы в Галерее. Но главное, не было бы моего самого родного, самого дорогого на свете человека — Алекса. Да и на счёт Лёшки тоже — под большим вопросом.
Нет, всё-таки, тогда всё было так, как должно было быть. Как, впрочем, и сейчас.
Так почему же душа не на месте? Почему так страшно снова позвонить Ленке? Почему так тянет позвонить Медведю, а ещё лучше, приехать к нему, чтобы поговорить обо всём с глазу на глаз? И какое счастье, что среди этого неожиданного шторма, я снова чувствую почву под ногами — Лёшку.
Я скучала по нему. Каждую ночь просыпалась с мыслью о том, что надо ответить хотя бы на одно его сообщение... Но потом, при свете дня, когда жизнь на время переставала казаться бестолковой драмой, я снова вспоминала почему, собственно, перестала писать и снова склонялась к мысли, что так будет лучше.
