— Угу. Причём в том же самом нулевом, и даже в том же самом феврале, что и Боброва. Только если Боброва в начале месяца и скоропостижно, то Хмельницкая — в конце и после недельной комы, вызванной острым гастритом.
— Кома от гастрита? Так бывает?
— Так написано в заключении, которое было выдано на руки матери-старушке, — Саныч положил перед Лёшкой ксерокопию справки. — Но мать до сих пор не верит в него, она думает, что её дочь отравили.
— То есть, мать ещё жива, и ты её видел?
Саныч деловито развёл руками, мол — «само собою!» Лёшка усмехнулся:
— Блин, Сань, ну ты... Коломбо! Ладно, я понял, что ты тоже не веришь в кому от гастрита. Твоя версия?
— Ну вообще, отравили — это вполне себе правдоподобно, — пожал он плечами. — А ещё правдоподобнее — не отравили, а отравилась. Сама. Например, хлебнула растворителя. Ну, которым, знаешь, художники кисточки моют. И хотя это лишь моё предположение, основанное на беседе со знакомым гастроэнтерологом и профессиональной чуйке, но очень уж складно тогда всё выходит — и кома эта, и февраль... Не понятно только, откуда у неё растворитель взялся, но с другой стороны — она как бы и рисовать маслом не должна была. Максимум, плакатной гуашью.
— Сань... — угрожающе глянул на него Лёшка. — Кончай огородами водить, а?
— Ладно, ладно! — рассмеялся Саныч. — Вот тебе голые факты: на момент смерти Хмельницкая отбывала наказание в Челябинской колонии общего режима, куда прибыла в конце девяносто третьего, когда твоя Кобыркова ещё в школе училась и, насколько я понимаю, даже не думала о том, чтобы стать художником. Так? Нет, они, конечно, могли бы познакомиться и после освобождения Хмельницкой... Вот только та так и не вышла. Понимаешь о чём я?
Они помолчали, глядя друг на друга в упор, и Саныч, наконец, развёл руками:
— Можно также предположить, что Людка твоя не только не кровная мать Алексу Трайберу, но ещё и с Хмельницкой лично на самом-то деле никогда не была знакома. И это одним махом объяснило бы все нестыковки... Кроме, разве что, этой, — и он положил перед Лёшкой фотку. Не ксерокопию, а именно цветную фотографию с живописного портрета. — Это одна из работ Хмельницкой, которые в числе прочих личных вещей вернули после её смерти матери. Тут не видно, но на оригинале даже год создания в уголке поставлен — девяносто седьмой.
Лёшкино сердце сжалось — до болезненной судороги и холода. Одно дело, когда тебя засыпают какими-то маловероятными предположениями, и совсем другое, когда тычут носом в суровые факты. Он схватил фотку, вглядываясь в до боли знакомые, любимые черты. Она. Ни тени сомнения. Она! И кровь тут же вскипела бешенством и жаждой мести. Закусил губу, свёл брови, сдерживая желание долбануть кулаком в стену...
— Сань, блядь... Как?! Какого, блядь... — слов не было. Они словно растворились в той ядрёной смеси ужаса и ярости, что расползалась по венам. — Это она, Сань. Она!
— Угу, — кивнул он. — Сдаётся мне, что Хмельницкая и Боброва, она же Иванова, она же Кобыркова, близко дружили. И Хмельницкая действительно учила Боброву рисовать... в колонии. А когда подруга скоропостижно скончалась, Хмельницкая не выдержала морального надлома и покончила с собой.
— Получается, Люда сидела за Боброву? Но как, блядь, как?!
— Не как, а КТО, Лёх. Ты же понимаешь, что состряпать можно что угодно, была бы власть. Кстати, в июне девяносто пятого Боброва этапировалась в Челябинск через ваши края и даже около двух недель содержалась в вашем местном СИЗО. И знаешь, что я думаю — если бы сейчас эксгумировать официальные останки Кобырковой, то вполне вероятно, что они окажутся настоящей Бобровой. Всё гениальное просто, Лёх. И если бы твоя Людка не появилась вдруг сама, хер бы ты её когда нашёл.
— Да это я уже понял, — не разжимая зубы, буркнул тот. — У меня теперь только два вопроса — кто и на хера?
— Тут тоже всё просто Лёх — спроси об этом у самой Людмилки. Думаю, что больше чем она вряд ли кто расскажет. Потому что в остальном — болт по всем направлениям. Внешние концы подчищены, а полезешь внутрь — можешь не вылезти. Не советую рыть дальше в этом направлении, серьёзно. Тем более, если Люда живёт сейчас по подложным докам... Ну понимаешь, да?
Лёшка понимал. Понимал и то, что, скорее всего, не обошлось без Панина — не просто так тогда, во время разговора в кафе, Люда взорвалась ненавистью при одном упоминании о нём. А ещё Машков, гад. И эта их война авторитетов, в которой Людка стала просто расходником. Просто, блядь, расходником! Кулаки сжались от ярости.
А ещё стала понятна та неумелая, наивная ложь — «Я просто сбежала тогда. Уехала, решила начать сначала...» Ну да, конечно. Просто сбежала... Ага. Поэтому она и не появилась ни когда узнала об объявлениях о розыске, ни позже... Поэтому и категорически не хотела говорить на эту тему.
Сейчас Лёшка вспоминал испуганную растерянность, что разливалась на побледневшем Людмилкином лице, каждый раз, когда он случайно подходил к теме её исчезновения, и больше всего на свете хотел обнять её и никогда больше никуда не отпускать.
