У меня заколотилось сердце. Щёки обдало жаром.
— Не знаю, Ник. Я пока просто пытаюсь разобраться со своей текущей жизнью.
— А тот русский, которого ты любишь — он кто? И как давно ты с ним в отношениях?
— Мы не в отношениях, Ник.
— Ты не ответила кто он.
— Да какая разница? Друг детства, в школе вместе учились. Но не в нём дело, он вообще женат, если тебе это важно. Я не поэтому хочу развестись, Ник. Я просто... Просто задыхаюсь, понимаешь?
— Нет.
— Ну... А я не знаю, как ещё объяснить тебе это.
Мы помолчали.
— Ну, раз ты не собираешься срочно выходить замуж, значит, тебе не важен и срок развода, так?
— Нет, не так. Я не готова растягивать его на три года, не вижу в этом смысла. И тем более не понимаю, при чём здесь совершеннолетие Алекса.
— Я хотел передать ему головну́ю компанию.
Я опешила, думала, ослышалась.
— Что?!
— Да, именно так. Компания развивается, открываются новые представительства и дочерние фирмы. Мне не удержать всё это в руках, к тому же, с точки зрения налоговой нагрузки... Ты понимаешь, да?
— Нет. Давай начистоту, Ник? Алекс тебе никто. Ну точнее, ты вырастил его, я признаю, но чтобы передать ему свою компанию... Да ещё и в таком раннем возрасте! Что он будет с ней делать?
— Владеть, — развёл Николос руками. — Постепенно вникать в дела. Я подобрал очень мощную, профессиональную команду, которая позволит Алексу довольно быстро и безболезненно пройти период обучения и адаптации, и спустя ещё несколько лет он уже сможет управлять ею без меня. Мне кажется, это гораздо перспективнее, чем рисование.
А у меня вдоль позвоночника вдруг пополз холодок. Николос смотрел на меня прямо, спокойно — как, впрочем, и обычно, но я вдруг как-то особенно ярко увидела его худобу и это странное, нелогичное желание изо всех сил удержать то, что давно развалилось. Желание непременно родить ребёнка, а если нет — так намерение отдать приёмному сыну свою компанию...
— Ник, у тебя всё нормально?
— Что ты имеешь в виду?
— Ну не знаю... — спросить такое в лоб, оказалось очень сложно! — Просто... Не знаю.
Он сощурился, улыбнулся уголком губ, и мне показалось, понял, о чём подумала.
— У меня всё нормально, Мила. Просто Алекс мне не чужой.
Я ему не поверила. Холод с позвоночника переполз куда-то в солнечное сплетение, а в голе встал ком — такой плотный, что я даже не смогла продолжить разговор, просто кивнула и вышла из столовой.
Потом сидела за компом, заполняя анкету на участие в пятидневном форуме деятелей искусств «Spazio d'Аrte», который начинался уже через шесть дней во Флоренции и никак не могла сосредоточиться. Мысли возвращались к Нику, факты складывались в стройную теорию, а теория как-то вдруг сама собою превращалась в непреложную истину. Он болеет. Ну конечно! Правильное питание, БАДы, какая-то там особенная йога... Это он ещё про уринотерапию не знает, честное слово...
Дальше мысли не шли. Меня снова штормило, снова привычная жизнь рассыпалась в руках словно песчаная корочка, которую я все эти годы почему-то считала гранитной плитой... Решать прямо сейчас что такое хорошо и что такое плохо я не хотела, да и не была готова. И всё равно прекрасно понимала, что если что...
Ник действительно сделал для нас с Алексом слишком много для того, чтобы я упрямо оставила его в такой момент.
Через пару дней Ник улетел на трое суток. Сказал, по вопросу открытия своего представительства в порту Хайфы, но я-то понимала, что Израиль это, прежде всего медицина. Абсурд, конечно, потому что Германия это тоже, вообще-то, мировая медицина... И я не поленилась, залезла в интернет, изучила кучу форумов на тему сравнения медицины обеих стран, и выходило так, что Германия всё-таки лучше. Если дело не касается, конечно, особых случаев, когда пациент едет к конкретному специалисту...
В конечном итоге приняв твёрдое решение откровенно поговорить с мужем по возвращении из Италии, я, так и не дождавшись его из Израиля, улетела на конференцию.
Уже к субботе Соня сидела на антибиотиках с острым бронхитом, а Лиза пока задержалась на трахеите, но и ей на всякий случай прописали антибиотик. Хорошего, конечно, мало, но спасибо уже за то, что на фоне тяжёлой артилерии перестала подниматься температура и улучшилось состояние в целом. Зато кашляли обе так, что даже видавшему виды Лёшке страшно становилось. Особенно их раздирало по ночам — тогда казалось, что бедняжки просто захлебнутся в очередном приступе, или же отхаркнут собственные внутренности. Иногда Лёшка даже задумывался о том, каково слышать этот ужас через стену Олесе. Если она, конечно, слышит и осознаёт, что происходит. Узнать это наверняка было не реально — она не реагировала ни на прикосновения, ни на голоса, ни, даже, на инъекции и противопролежневый массаж. Просто спящая царевна. Ужасно на самом деле, особенно зная её характер и стойкий комплекс, навязанный с детства свободолюбивой матерью: «лучше умереть, чем быть для кого-то обузой» Олеся ведь даже болезнь запустила именно потому, что не хотела никого напрягать... Да ладно «никого» — она его, Лёшку, не хотела напрягать, чего уж там.
