Пока он дымил на лоджии, поглядывая на Лёшку через кухонное окно, Лёшка думал о том, насколько разные у всех чуйки. Его интуиция подсказывала, что направление верное, хотя умом он и понимал резонность Саниных доводов.
— Ты, кстати, если надумаешь-таки идти дальше, заимей кнопочный телефон с левой симкой. — Наконец вернулся Саныч с балкона. — Там уже другой уровень безопасности пойдёт, всё-таки международные дела. Ну его на хер, от греха подальше.
— Еврей цену не озвучил, но хотя бы приблизительный ориентир есть?
— Сказал, будет понятно после предварительной работы. Полагаю, что он имел в виду, что ему и самому надо понимать, сколько человек и в каких городах придётся привлекать. Это обычное дело. А, и ещё, он требует страховую гарантию на текущие расходы. Ну, типа, на съём жилья, машин, перелёты и так далее.
— А на кофе с пончиками не требует?
Саня рассмеялся:
— Лёх, он диктует, ты же понимаешь. А ты просто либо соглашаешься, либо нет.
— Соглашаюсь, Сань, — уверенно кивнул Лёшка. — Без вариантов.
Во вторник с самого утра задалась солнечная, безветренная погода и, проводив Саныча, Лёшка вытащил девчонок погулять. Слепили снеговика, вернее двух, одного назвали Рапунцель, а второго без всяких хитростей и излишней скромности — Сонечкой-красавицей. Апофеозом творчества стали вынутые из Лёшкиного кармана две настоящие морковки...
Потом, дома, был поток девчачьих соплей и кашля с мокротой, но вместе с тем — румяные щёчки и отменный аппетит. Капитально проветренная за их отсутствие квартира, казалось, хрустела свежим воздухом и, уложив девчонок на дневной сон, Лёшка не удержался, сделал влажную уборку. А потом, в кои-то веки впуская звонкое солнце в чахлую темницу, распахнул шторы в Олесиной комнате.
И действительность тут же чётко и беспристрастно обнажила всё-то, что скрывалось за полумраком — убогое угасание жизни, а вместе с ней и прежнего уюта. Вот, вроде, всё на местах — мебель, покрывала, картина на стене, шторы и даже туалетный столик с пузырьками духов и какой-то косметикой. А всё равно, ощущение, будто это склеп. Может, дело в потускневших от времени, перепутанных бусах, свисающих с угла зеркала? А может, в стоящих с обратной стороны кровати стойках для капельниц или специфическом запахе болезни, пропитавшем даже стены? Да и сама Олеся была не просто бледная, а неестественно фарфоровая, с глубокими тенями под ввалившимися глазницами и резко заострившимся носом. Поддавшись мгновенному импульсу, Лёшка присел возле кровати, взял жену за холодную, невесомую руку. Огладил пальцем рисунок вен под тонкой прозрачной кожей. Кажется, пришло время поговорить...
— Олесь...
Собственный полушёпот показался ему оглушительно громким, неуместным возле тоскливого предсмертного одра. Горло перехватило... Но Олесе было всё равно — не сбилось едва уловимое дыхание, не дрогнули ресницы. Лёшка вздохнул, сжал тонкую ладонь обеими руками, прижался к ней щекой.
— Ты была права, Олесь, оказалось, я всё равно её ждал.
Голос всё ещё не шёл, всё ещё резал слух, да и смысл рвущихся из души слов казался кощунством, но Олеся сама, ещё в ту пору, когда они только поженились, часто повторяла: «Обещай, что если найдёшь её и захочешь уйти — ты мне скажешь...» Лёшка снова и снова убеждал её в том, что больше не ищет, а она упорно твердила своё и, он знал, иногда уходила среди ночи на кухню, чтобы поплакать. Он не понимал, как убедить жену в том, что сделал выбор и оставил прошлое в прошлом. Он ведь действительно на тот момент уже почти два года как не искал и твёрдо решил без остатка отдаться семье... Но Олеся только винила в этом себя и всё повторяла: «Я не стану тебя держать. Я не хочу так. Только ты мне, пожалуйста, не ври... »
— Не я нашёл её, она сама вернулась... — вбирая щекой холод ладони, которую уже никогда не отогреть, снова начал Лёшка. — Ты не обижайся, но я... Я пропадаю без неё, Олесь! Пропадаю. — Закрыл глаза, помолчал, пытаясь дотянуться своей душой до Олесиной. — Ты только не обижайся.
Она не обижалась, она даже вряд ли его слышала, а если и слышала — едва ли понимала смысл сказанного, но ему крайне важно было сказать ей всё это лично. Как она и просила. Потому что для него она не была ни овощем, ни обузой. Она была другом, матерью его детей, удивительным человеком, заслуживающим огромного уважения. А ещё, она была узницей собственного тела и упрямым ангелом-хранителем, который словно боится, что без него тут всё рухнет.
— Олесь... — снова ком в горле и снова так сложно сказать то, что сказать нужно... — Мы справимся. Правда, справимся. А ты можешь идти, если хочешь. И спасибо тебе, родная, за любовь.
