Лёшка с самым серьёзным видом осмотрел ладонь, потом отстранился, держа за плечи вытянутыми руками, медленно заскользил взглядом вниз: по взволнованно поднимающейся груди и призывно торчащим под футболкой соскам, и ниже — по едва прикрытым бёдрам и поджатым от жгучего нетерпения пальцам ног. Протяжно выдохнул.
— Ну я бы предположил, что это бодун... Но нее сходится. Я вот, например, вчера не бухал, а у меня тоже, знаешь, как потряхивает... кое-где. Хочешь, покажу? — и, не отрывая взгляда от моих глаз, расстегнул ремень, вжикнул молнией джинсов. Многозначительно дёрнул бровями. — Ну что, готова заценить?
Я хихикнула:
— Да ты пошляк, Савченко! А с виду такой приличный дяденька!
— Ну знаешь, — в тон мне ответил он, — с виду и ты приличная тётенька. А у самой похмельный синдром!
— Сам ты синдром! — игриво возмутилась я, но он вдруг поднял указательный палец:
— Стоп! Чш-ш... Не шевелись! Да стой ты! Чш-ш... Голову чуть выше, ещё... Всё, вот так замри!
Я растерянно замерла, а он, обхватив моё лицо ладонями, припал к губам поцелуем. Лёгким, словно слизывал с них сахарную пудру. Я всхлипнула от восторга, поймала его губы своими — так же невесомо. И от этой лёгкости срывало последние рубежи. Она была так мучительно прекрасна и так катастрофически недостаточна, что хотелось орать от наслаждения и требовать немедленного продолжения.
— Лёш...
— Чш-ш...
Он сцеловывал мою улыбку, а я жмурилась от наслаждения и встречала каждую новую волну мурашек выдохом в его губы:
— Лёш... Ну Лёш...
Он остановился, припав лбом ко лбу:
— Ну?
— Я так тебя хочу, просто сдохну сейчас!
— Ну вот, совсем другое дело, Кобыркова! — смеясь, зарычал он и, закинув на плечо, потащил в спальню. — Давно бы так!
Я визжала и хохотала, шлёпая его по заднице и щекоча бока, а потом, когда он скинул меня на кровать и с самым свирепым видом стянув с себя джинсы навис надо мной, вдруг замолчала. Впрочем, мы оба замолчали. Захолонуло таким возбуждением, что казалось, сердце выпрыгнет. Глаза в глаза, дыхание вперемешку и голова кружится от нежности... И поцелуй, но теперь уже совсем другой — глубокий, до самой души. Бесконечный. Сладкий. Никогда я больше не встречала того, кто целовался бы так, как Лёшка — так, словно это была не прелюдия, не просто поцелуй, а та самая вожделенная близость. Он делал это так вкусно, с таким неторопливым наслаждением и настойчивостью, что я таяла в нём, безнадёжно тонула и забывала себя, но тут же вспоминала вновь — уже той семнадцатилетней дурочкой, чьи первые в жизни поцелуи были вот эти самые, сладкие и глубокие. И я словно снова валялась на дачной тахте с газеткой в руках и, читая вслух, как правильно целоваться взасос, игриво поглядывала на не сводящего с меня влюблённых глаз Савченко. А потом мы закрепляли теорию практикой — целовались «по-взрослому» и смеялись до слёз, пряча за этим дурацким смехом неуёмное возбуждение. И сколько во мне тогда было упрямой глупости — столько же в Лёшке уважения к моим границам.
И вот, прошла целая жизнь, и круг словно замкнулся на новом витке: снова я, снова Лёшка, бездонные поцелуи и то самое возбуждение... Только мы теперь другие, и то, что с нами происходит тоже. Теперь некуда спешить, да и не хочется. Теперь всё понятно, без объяснений и лишних слов: по нашим рукам свободно скользящим по обнажённым телам друг друга, по губам, которым можно всё и везде, по дыханию, переплетённому со стонами — моими ли, его ли? Какая разница. Нашими.
...И сбитая в сладкой судороге оргазма простыня, и сцелованные с моих ресниц слёзы... Его горячий шёпот в висок:
— Эй, ну ты чего?
И мой, в ответ:
— Это от счастья...
И полное необузданной, нетерпеливой страсти и жажды обладания соитие. Я распадалась в его руках на крики, на восторженные всхлипы и поскуливание, выгибалась, впивалась в его бёдра пальцами, желая ещё ближе, ещё неразрывнее... И, получив свой новый оргазм, снова размазывала по щекам счастливые слёзы, а потом хохотала, как дурочка, когда Лёшка, стирая с моего живота сперму, с нарочито умным видом рассуждал о том, что это же всего лишь футболка...
О, Господи, видела бы это Катька, она бы его убила! Хотя нет, не надо ей этого видеть. Я лучше втихую куплю ей новую...
*** *** ***
Она замирала и вздрагивала от его прикосновений, а Лёшка собирал эти мгновения её первой робости, как драгоценную росу и наслаждался их чистотой. Нет, он не питал иллюзий на счёт её покорности и целомудрия, да и не хотел их. Знал, что в его руках гремучая смесь пылкой чувственности и дерзкой эротичности. Жаждал этого зелья. Ох, чёрт, как давно он её жаждал!.. Но именно сейчас, когда Люда трепетно сжимала пальцы на его руке и рвано выдыхала от того, что Лёшка всего лишь вёл носом по её шее и целовал за ушком, он особенно остро чувствовал что их время пришло. И больше некуда было спешить, наоборот — хотелось замереть на мгновенье, чтобы почувствовать нарастающую во всём теле дрожь от близости друг друга...
Люда не выдержала первая, повернулась к нему:
— У меня руки дрожат...
