— Лёш, ну не злись! — кинулась я следом. — Я и так неловко себя чувствую, ты столько времени на нас убил. Что ты дома сказал?
— Правду. Что друга надо сопроводить до Бреста.
Не сговариваясь, синхронно замедлили шаг. Друга. Ну да. Хотя, наверное, если муж не даёт поводов для ревности, то у жены и глупых вопросов не возникает. Однако она, доверчивая, там, а он, верный, здесь и уже почти замер напротив номера этого самого «друга», который далеко не такой безобидный, как хотелось бы...
— Серьёзно, Люд, не занимайся ерундой, я не возьму у тебя деньги, даже не думай.
И всё-таки замер. Между нами тут же повисла тягучая недосказанность, и меня осенило — а он серьёзно за водичкой вышел, или услышал, как щёлкнула моя дверь?.. И только теперь я вдруг вспомнила, что уже сняла макияж, а без него уже далеко «не та», что была когда-то... Смутилась, засуетилась. Схватилась за дверную ручку:
— Ну, тогда ладно? Спокойной ночи?
Лёшка поднял на меня взгляд и... Господи, лучше бы он просто кивнул и ушёл к себе!
Он смотрел прямо, чуть задумчиво. Оглаживал взглядом мои брови, целовал глаза, согревал губы... Столкнулись взглядами, и он тут же отвёл свой. А спустя всего мгновенье вернул — но уже другой. Нейтрально отстранённый.
— Спокойной. Только на этот раз действительно спи, ладно? Иначе я вас завтра просто не отпущу, и вся наша операция «Ы» по возвращению к сроку пойдёт псу под хвост.
Я натянуто улыбнулась.
— Самолёт у тебя во сколько?
— В шестнадцать сорок пять.
— Понятно... Ладно. Доброй ночи.
— Доброй, — кивнул он и пошёл.
И я не выдержала, в отчаянии привалилась спиной к косяку, почти крикнула:
— Господи, Лёш, ну что мы делаем, а?
Он резко обернулся.
— Ну ты же не хочешь уходить! И я не хочу, чтобы ты уходил... А завтра всё закончится, и... — запрокинула голову, закрыла глаза. — Мы взрослые люди, а ведём себя, как тупые школьники. Блин...
Он шагнул ко мне и молча притянул к себе — жадно и крепко. Сминая, вдавливая в себя, срастаясь со мной. Чувствуя меня, давая почувствовать себя. Руками в волосы на затылке — взъерошил, погладил... и снова взъерошил. Потом долго-долго перебирал их как драгоценный шёлк и согревал теплом своего дыхания... Но не больше.
В носу засвербело, и я впилась зубами в губу, закусила её так, что если и скользнёт слеза — то только от другой, совершенно банальной, физической боли...
Ну что ж, Рыцарь без страха и упрёка так и не снял своего обручального кольца́. Да здравствует Верность! Фрау Трайбер, должно быть, довольна? Она ведь не разочарована? Нет?
И ведь действительно нет. Только отчаянно горько, что рыцарь чужой.
— Извини, Лёш, я не должна была... — Упрямо, несмотря на то, что он не хотел позволять, я подняла лицо и уткнулась носом в то самое, открытое мною ещё сотню лет назад любимое место для поцелуев — шею под подбородком, туда, где теперь тянул кожу страшный шрам, но билась — слава Богу, всё ещё билась! — сонная артерия. Обожгла его шёпотом: — Ты знаешь, а я завидую твоей жене. Я, если честно, думала, что так не бывает в реальной жизни, что все эти разговоры про верность — домыслы романтиков... Прости.
Он то ли застонал, но ли захрипел — заклокотал сдавленно где-то в глубине груди, тиснул меня ещё крепче, украдкой пробегаясь губами по волосам.
— Не в этом дело, Люд...
— А в чём?
Он задержал своё изодранное в клочья дыхание и, зажав моё лицо в ладонях, прильнул лбом ко лбу, взглядом ко взгляду...
— В чём? — повторила я.
А он огладил большим пальцем мою щёку, коснулся, трепетно повёл им по губам. Я приоткрыла их, ловя, целуя шершавую подушечку...
— Иди спать, Люд. Я тебя очень прошу... Иди!
Как ни странно, но заснула я практически сразу, а уже в восемь была на ногах.
Завтракали молча. В лифте ехали молча. А уже возле машины, отчаянно пытаясь задержать время, я предложила Лёшке довезти его до аэропорта — ну что тут, девятнадцать километров! — но он категорически отказался и только попросил сразу по приезду в Гамбург дать ему знать, что добрались.
На прощание я обняла его — комкано, суетливо, всеми силами демонстрируя стоящему рядом Алексу абсолютный нейтралитет, но цепенея в душе от отчаяния. Как же я, оказывается, не любила расставаться! Боялась разлук. Не верила в их временность и обратимость. Я ведь уже прощалась однажды... И я не хотела так больше! Но реальность диктует свои правила, и мы следуем им, а куда деваться? И всё, что нам остаётся — это повторять про себя, как молитву, что жизнь продолжается в любом случае.
— Ты главное не вздумай больше исчезать, — неожиданно шепнул мне на ухо Лёшка. — Бесполезно. — И подмигнул.
Сидя в такси до Минска, Лёшка планировал свои дальнейшие шаги. Время словно зависло — плотное, вязкое и, кажется, бесконечное. Как представишь — он, Лёха, здесь, а Людмилка — там, так челюсти сами собою до судороги стискиваются. И муж ещё этот... Уже этим вечером будет встречать её, обнимать, целовать. А там и всё остальное...
