Конечно, у Лёшки всё равно то и дело возникала шальная мысль, а не сглупил ли он, отпустив? Но ответ был один, с какой стороны ни взгляни — нет, не сглупил. Сейчас они оба не были готовы к радикальным переменам, а поэтому, кто-то из них двоих просто обязан был контролировать ситуацию.
Люда была дезориентирована, она металась. И это было гораздо глубже, чем просто возвращение в родной город. Она словно возвращалась к самой себе и, подгоняемая чёртовыми сжатыми сроками, в панике перебирала мосты, не понимая, по каким идти, а какие сжечь. Её швыряло из крайности в крайность так сильно, что пытаться остановить её было бы равносильно тому, что бы подставить на её траектории стену. Она разбилась бы об неё и собирала бы себя потом по осколкам, Лёшка же наоборот, хотел оградить её от любых ударов, боли и разочарований. А для этого ей нужно было время.
К тому же, он и сам чувствовал себя щепкой в бурном потоке. От практически неконтролируемого желания зажать свою девочку здесь и сейчас, до самурайского дзена — «Всему своё время».
Одни только презервативы чего стоили — просто помутнение какое-то!
Но после того, как всплыла тема вероятной беременности, после того, как Люда прокомментировала её: «Не знаю точно, но возможно» — так спокойно, не удивившись, не заметавшись... И именно в тот момент к Лёшке вернулось вдруг здравомыслие. То, что Люда была теоретически готова к беременности, могло ничего не значить, а могло значить и то, что чета Трайбер работала над этим вопросом в самом недавнем прошлом. А планирование ребёнка — это уже совсем другая история, лезть в которую грязными лапами — последнее дело.
Пришлось осадить себя, переключиться на другие насущные вопросы, которых — непаханое поле. Первым делом узнать, кто такой этот Трайбер, получить его характеристику. Параллельно надо было постараться выяснить, откуда немец вообще взялся, как и при каких обстоятельствах стал Людке мужем.
Что делать со всей этой информацией потом, Лёшка ещё не знал, но наработанное за десять лет чутьё говорило — тяни, эта нитка покрепче остальных! Его тут же охватил знакомый азарт, тысячекратно подстёгнутый тем, что теперь он не просто шёл наугад, а наоборот, при любом раскладе совершенно точно подходил ближе к Людмилке. А тут ещё и она сама подкинула наводку: Маргарита Хмельницкая, абсолютно конкретная личность, якобы коллега по работе, однако с засекреченными данными относительно некоторых моментов их знакомства. А уж то, как внезапно Люда пошла в отказ...
Естественно, после официального отбоя, Лёшка при первой же возможности кинул СМС:
«Сань, ну ты понял, да? Хмельницкую надо найти обязательно»
«Да кто бы сомневался, брат! А ты что, опять за своё?»
«Увидимся, расскажу. Ты главное копай, Сань. На счёт бабок не стесняйся, сам знаешь. Но и без фанатизма. Девочки и шале в Куршевеле — только после согласования»
«Жмот» — ответил Саня, и тут же добавил: — «Ну ладно, а если без девочек?»
Лёшка посмеялся, но отвечать не стал. Саня — Сан Саныч Чирко́в, крепкий семьянин слегка за полтос — всё и так понял. У него хватка, как у бульдога. В девяностые служил начальником районного отдела следственного комитета, а когда в начале нулевых его выдавили оттуда за неразрешимые разногласия с вышестоящим руководством, открыл частный сыск. Увы, работа заключалась в основном в поиске злостных уклонистов-алиментщиков и слежке за неверными супругами, поэтому к Лёшкиному делу, подключившись к нему только на шестом году эпопеи, Саня сразу отнёсся с энтузиазмом, как к своему собственному, хотя и жил далековато — аж в Подмосковье. А кроме того, у Сани были нехилые связи, а ещё — родной младший брат Юрка, тоже бывший сотрудник органов, который жил теперь в Ганновере, а это хотя и не Гамбург, но всё-таки Германия.
Тогда же, мгновенно переключившись с дикого желания зажать Людку здесь и сейчас на смутную надежду в далёкой перспективе, Лёшка и решил отвезти её туда, где она без тысячи самых красноречивых рассказов поймёт, что значила всё это время и значит до сих пор для тех, кто остался здесь после неё. Это было важно, ведь это был тот самый широкий и прочный мост, который нельзя было жечь ни в коем случае, и Люда должна была это понять.
А вот на счёт Машкова мысль появилась значительно раньше — ещё накануне, когда они с Людой сидели в кафешке неподалёку от Интуриста. И это решение не было простым.
Чего скрывать, дурацкая, совершенно неадекватная ревность всё ещё свербела. Наверное, это уже было прописано на подкорке, потому что даже разговоры о знаменитом Бате заставляли Лёшку сжимать кулаки... Но он понимал, как это должно быть важно для Люды.
И вот, когда он сам довёл до места и словно отпустил свою любимую на свидание со своим бывшим заклятым соперником — неожиданно почувствовал лёгкость. Не от того, что тот под могильной плитой, а Лёха — вот он, имеет все шансы занять его место. Нет! А просто понял вдруг — жизнь продолжается в любом случае. И в любом случае расставляет всё по местам. А поэтому...
