Крысёныш в исполкоме или собесе, надменно и веско сказавший афганцу-инвалиду "я тебя в Афган не посылал" - это Родина. Эта Родина порождает и выкармливает крыс и тратит на войне своих защитников. Нет никакой Родины, а есть большой крысятник, где неценны награды и заслуги, зато имеют вес протокол и полномочия.
Я представил себя и Балмина посреди Афгана, где-то в горах под Пули-Хумри.
Жара, колючки, камни, солнце.
Синее небо и разреженный воздух.
На мне каска, броник и пулемет на плече, на Балмине летняя рубашка, брюки и туфли: всё то, во что он сейчас одет.
У меня при себе две ленты патронов и фляжка чая.
У него при себе только шариковая ручка, которой он отправляет людей на зону, лес валить, и нет ни панамки, ни носового платка, чтобы хоть голову покрыть и не словить солнечный удар.
До своих - двенадцать километров и жара такая, аж в ушах звенит.
С местными лучше не встречаться, ибо чревато и до своих можно не дойти.
Прикинул шаг за шагом все эти двенадцать километров по тропам, которые били копытами козлы да бараны и потому в своем поперечном сечении тропы змеятся под такими дикими углами, что человеческая стопа с них съезжает в колючки и если за час удается преодолеть два километра, то это вы еще шустро перемещаетесь.
Представил я нас двоих в Афганских горах так ясно и так правдиво, будто не в казенном кабинете перед Великим Инквизитором сидел я в эту минуту, а видел его беспомощным цыпленком рядом собой под Хумрями, где только пыль и камни и стояли мы с ним на такой жаре, что даже змеи попрятались.
И сладкое, упоительное чувство поднялось с потаённых глубин...
Афган.
Жара
Нас только двое.
Балмин - безоружный и беззащитный, к войне непривычный и к горам не приспособленный, а до своих - двенадцать километров.
И только мне решать - жить Балмину или не жить.
Это сладкое, но недолгое чувство, разросшись, упёрлось в потолок и этим потолком было трезвое понимание, что: "Если бы я вооруженный и с фляжкой чая на ремне встретил безоружного и беспомощного Балмина в горах Афгана в большом-далёком далеке от своих, то при таких безнадежных обстоятельствах у Балмина было бы в сто раз больше шансов дойти до своих, чем у меня - сейчас - выйти свободным из этого кабинета".
Дотащил бы я того Балмина до своих. По-любому дотащил бы.
И защитил бы, и прикрыл, и чаем поделился.
Так воспитан и этого не сломать, не отменить.
- Андрей, давай вернемся к вечеру двадцать третьего июня, - по пятому кругу начал свою песню Балмин, - Вечером ты пошел провожать свою любимую девушку. Так?
"Снова здорово! Сколько можно одно и то же тележить?!".
Сколько можно?
Да сколько нужно!
До тех пор, пока я сам не поверю, что не солидно шел в чистой новенькой солдатской форме, а в хлам пьяный кривлялся на улице, приставал к прохожим, задирал встречных и само собой не мог пройти мимо трех юных мальчуганов и что у них
Как гипноз.
Не в пятый, а в пятьдесят пятый раз выслушивал я от Балмина про свои художества в тот вечер. Верить ему, так я себя вёл как орангутанг, сбежавший из клетки. Балмина прерывал Букин своим "Ты извини меня!", приближал свое лицо к моему, вращал в ненависти глазами и грозился пристрелить меня и переломать мне все кости. Передавая эстафету друг другу, они "просто беседовали" со мной с утра до вечера, оставив себя и меня без обеда. К вечеру у меня гудела голова и я "плыл". В шесть часов вернулся с территории Николай Ильич и, стесняясь, промямлил двум подполковникам, что вообще-то его рабочий день закончен и ему надо закрывать кабинет.
К моему большому облегчению меня отправили обратно в камеру.
- Мы тебе пожрать оставили, - осведомил меня патлатый Толян и показал на второй ярус своей шконки.
Пошли третьи сутки как я не ел, но весь на нервах не чувствовал голода.
Суточный рацион был не армейский. На завтрак кружка горячего чая и коробок сахара. На обед миска пустых щей и полбуханки черного хлеба. На ужин полная кружка кипятка, без сахара и без заварки. С такой хавки бабы не снятся. В фашистских концлагерях военнопленных щедрей кормили, чем в мирное время Родина кормит советских граждан, ею же упрятанных за решетку. Хлеб с обеда оставляли на ужин и еще маленький кусочек на завтрак, чтобы доесть его с горячим подслащенным чаем. Потребность в калориях обеспечивалась на уровне "не протянуть ноги" с голодухи. Есть хотелось сразу же после съеденных щей, и в течение суток от миски до миски желудок требовал пищи сильней и сильней.
Это ещё не голод. Это проголодь.
Спасибо тебе, Родина, за тот черный хлеб и за те пустые щи. Век твоей доброты не забуду.
Рубанув холодных щей я рухнул на свой матрас. Не бок меня беспокоил, не сепсис и не температура. Меня волновало "а не сошел ли я с ума?". Хотелось чем-нибудь плотно обвязать голову, чтобы её, бедную, не разорвало как гранату и она не разлетелась, брызгая ошметками, по камере.
Армия - Дурдом?
Да что вы можете знать о дурдоме?
Дурдом мне только предстоял.
