Не бьют в нашей милиции. Враки это всё про "пытки" и "истязания". Меня никто не пытал, не истязал и пальцем не трогал, а тех, кого трогали - те сами и виноваты.
Вести себя надо уметь.
Особенно - в милиции.
Но тут, опять-таки, всё как в армии. В учебке тоже не бьют. А в войсках бьют да еще ой как люто бьют. Всех молодых бьют.
Часами
Всю ночь напролет.
Пока не устанут.
Но я и сам, даже по духовенству, не желал вернуться в учебку, и среди сержантов не встречал таких, кто бы жаждал возвращения. В войсках - лучше!
Так что, если где-то "не бьют" это вовсе не означает автоматически, что там "хорошо". Напротив, там, где "не бьют", почти наверняка так скверно и невмоготу, что уж лучше бы били, только бы условия жизни сделали мягче.
Если преступника бьют, значит на него уже есть доказательства, значит показания свидетелей, результаты экспертиз, следы на одежде и обуви, всё указывает на него, как на преступника. Подпись под его показаниями необходима только, чтобы связать пучок улик еще одной тесьмой для красоты. Отсутствие подписи не отменяет других улик, как и отсутствие тесьмы на пучке не рассыпает пучок, перетянутый другими тесемками и не выжигает ни одного прутика из него. Суд установит виновность по другим доказательствам, которые накопает следак и подошьет к делу. Установит и впаяет срок больший, чем при "чистосердечном признании", ибо не раскаялся, своей низости не осознал, сам себя не осудил и не одернул, своего отношения к содеянному не пересмотрел и на путь исправления не встал.
Значит, "будем лечить".
Большим и долгим сроком лечения.
А вот когда клиент явно не при делах, доков на него нет и взять их неоткуда, вот тогда и начинается иезуитство. Допустим, у человека алиби - сто свидетелей подтверждают, что в момент совершения преступления именно этот человек находился в другом городе и они видели его в это время, разговаривали с ним. Казалось бы, всё ясно - человек явно невиновен и привлекать его не надо. Следует искать настоящего преступника, а этого человека оставить в покое и больше не трогать. Неинтересен он для следователя.
Для районного следователя, возможно и неинтересен, а вот для старшего следователя по особо важным делам интересен очень-очень. Старший следователь по особо важным делам опытней районного следака и не так загружен рутинными делами - дела у него только "особо важные". Вроде моего "дела". Времени у старшего следователя по особо важным делам в достатке и возможности его неограниченны. Районный прокурор ниже его чином и потому даст санкцию на всё - на обыск, на арест, на продление ареста. Субординация она и в прокуратуре субординация. Заходит подполковник к майору, кидает на стол листок бумаги:
- Вот тут распишись.
Разве станет майор артачиться?
Зашел советник юстиции Балмин к младшему советнику юстиции - райпрокурору. Кинул ему постановление о моем аресте. Неужели младший чином стал пылко протестовать? В лучшем случае прочитал мою фамилию, прежде чем своей подписью меня на нары отправлять. Ну, может еще поинтересовался "за что?". Да и не интересовался он - своих дел невпроворот. Балмин кинул - прокурор подписал. Не глядя. Вот и все дела.
Какой смысл бить на допросе того, у кого подтвержденное алиби? Что нового может рассказать клиент о преступлении, если действительно его не видел и ничего не знает о тех, кто его совершил? Старший следователь по особо важным делам и не сомневается, что у клиента алиби и он тут чист и не виновен. Однако, раз нет таких крепостей, которых бы не брали большевики, то не может быть и таких "невиновных", которых нельзя было бы посадить в тюрьму. Как раз для посадки в тюрьму невиновных и существуют в прокуратуре следователи по особо важным делам.
Первым делом невиновного надо убедить в том, что он виновен. Без этого никак. Надо так заморочить ему голову, чтобы он сам себя забыл, а всё нужное помнил. Помнил твердо и без запинки рассказывал на суде.
- Проходи, Андрей, садись.
- Уже сижу, - напомнил я и занял свободный стул напротив Букина.
Обращение Балмина было мягким, тон спокойным и невраждебным. Словом, располагал к себе Балмин. Профессионально располагал.
Букин курил в открытое окно и зыркал на меня с такой обжигающей ненавистью, что я должен был понять: "не будь тут такого доброго следователя, опер бы вывел меня на чистую воду и "расколол" в два счета".
- Я требую адвоката, - с вызовом заявил я, - Только не того упыря, которого вы мне вчера пытались подсунуть, а настоящего.
- На каком основании? - спокойно спросил Балмин.
- На том основании, что я арестован и меня допрашивают под арестом.
- А кто тебя допрашивает? - Балмин отодвинулся на стуле и показал на пустой стол, - Видишь, я даже протокол не веду. У нас простая беседа. Мы с Геннадием Васильевичем пришли к тебе побеседовать.
