Должно быть парню было непросто переступить порог, да и держался он как-то неестественно. Движения были раскоординированы и давались с заметным усилием. При помощи двух контролеров парень наконец-то перевалил через порог и дверь за ним тут же захлопнулась. К парню подбежал Толян и, подставив плечо, повел его на свое место, где только что лежал сам. Медленно-медленно парень сел, затем еще медленней лёг. Ему помогал Толян.
Видя, что Толян не лезет с вопросами, я тоже не стал их задавать, хотя и подумал, что двое больных со схожими диагнозами для одной камеры это перебор. Это уже не тюрьма получается, а лазарет. Только в каком лазарете вы видели решетки на окнах?
Часов ни у кого при себе не было, но наверное не меньше пятнадцати минут в камере было тихо, никто не разговаривал, все сопереживали парню. Через это время парень рукой показал Толяну, что хочет переменить положение и Толян помог ему лечь поудобнее.
- Ох и больно бьют суки, - скрежеща зубами изрек парень, - На зоне так не бьют, как тут.
Снова повисла тишина.
Мне стало понятно, что парню повезло менее моего и с ним ведут "беседы" не такие обходительные люди как Балмин и Букин. Наверняка не подполковники, а какие-нибудь грубияны-капитаны или уж и вовсе распоясавшиеся старшие лейтенанты.
Тишина продолжалась долго. В армии не бывает такой долгой тишины там, где не спят четыре человека.
- За что тебя? - не выдержал я наконец.
Парень посмотрел на меня точь-в-точь тем же взглядом, каким смотрел на меня Толян, когда я спрашивал его про ЛТП - взглядом битого орла на цыпленка. Орел, пусть битый - всё ж орел! Легкого касания стального клюва до цыплячьего темечка будет довольно, чтобы оборвать жалкую цыплячью жизнь. Клац - и нет цыпленка. Никакой возни с ним. Вот только кто его знает, что это за цыпленок? Маленьких - их не разберешь. Может, орел из него вырастет, а может обыкновенный петух. Клюнуть несложно. Вот только откуда тогда Преступный Мир будет брать орлов?
- За своё, - ответил мне парень без всякой злобы.
Передохнув еще малость, он развил свою мысль:
- Никогда и ни у кого не спрашивай "за что?". В этой Системе невиновных нет. Если сидит рядом с тобой пассажир, значит есть "за что". Максимум - и то не у всех - ты можешь поинтересоваться статьей.
"Что проку мне в тех статьях?! Я же не юрист весь УК наизусть помнить".
- Я сирота, вот и бьют.
Парень встал и, шатаясь, поковылял к параше. Скинув с нее крышку и опираясь одной рукой в стену, оправился. Во время оправки тело парня шаталось как у пьяного, а на лице появлялись гримасы боли - затруднено мочеиспускание.
Мне совсем не понравилось, что в милиции бьют сирот. Нехорошо это. Стыдно.
Вспомнив, что с утра этого не делал, я подменил парня у параши, как только он от нее отошел. Наводя прицел, чтоб случайно не окатить стену, я глянул внутрь и обомлел - жижа на дне параши была не желтого, а красного цвета.
Избитый парень ссал кровью!
Мне сделалось нехорошо.
Случалось, и у нас на губе шакалы избивали солдат. Например, дембеля, метнувшего гранату в шакала Малька, отмудохали аж кровища свистела. Но вот что бы так... Чтобы кровью ссать... Нашего брата в армии шакалы так не били.
"Это не милиция. Это фашисты", - сделал я вывод, - "Гестапо".
- У тебя что же? - проявил я участие, - ни отца, ни матери?
И снова я поймал от парня тот же взгляд орла на глупого цыпленка.
- Почему нет? И мать жива, и батя есть. Сказал же, я - сирота.
"Голова кругом от этой тюрьмы! Как можно называть себя сиротой при живых родителях?! Из дому выгнали, что ли?".
Толян внес ясность специально для меня:
- Он - Сирота. Смотрящий Четвертой зоны, - и уточнил у парня, - так ты и есть Сирота?
Парень кивнул и встречно спросил Толяна:
- Ты с Четверки освобождался?
- Не, я с Семерки.
Видя, что я не понимаю о чем речь, Толян пояснил мне:
- Соседние зоны. Тоже строгий режим.
- Мясокомбинатом их на ветке называют, - добавил Сирота.
- На какой ветке? - я представил, что кто-то специально забирается на толстую ветку дерева, чтобы оттуда, с верхотуры обзывать зону.
- Потьма-Явас-Барашево, вот на какой, - сказал Сирота, - Дубравлаг. Еще побываешь. Увидишь.
"Спасибо. Утешил", - подумал я о Сироте и не стал желать ему доброго здоровья.
- У вас там в самом деле мясокомбинат?
Мое любопытство было тем же самым, что и на первом году службы. Попав в незнакомую обстановку я жадно изучал ее, как и два года назад в армии. Всё нужно было потрогать, всего хотелось постичь умом. Незаметно для себя я впитывал тюрьму. Тюрьма, тюремный уклад, тюремный жаргон исподволь, но накрепко входили в меня.
О, Дом Родной!
Ты не обманывал меня в этой жизни, давая мне и кров, и приют, и пищу, и все другие арестантские ништяки. Не отрекаюсь от тебя и не зарекаюсь. Я помню о тебе и о твоих бродягах. Передавай им привет, укрой своим теплом и стереги их крепче. Прости, что не тороплю нашу встречу.
"Если есть зоны, на которых режут скотину и делают колбасу, значит, не все так плохо в этой Системе и можно жить", - я размечтался о должности забойщика скота или раздельщика туш.
