Два года назад я представлял себе войну как то место, где самым главным делом было бежать под ураганным огнем противника с развернутым красным знаменем на высоту, чтобы выбить оттуда душманов и воткнуть знамя на высоте посреди разрушенных, еще дымящихся укреплений. Истекшие два года показали, что мои представления о войне, почерпнутые из книг и фильмов, оказались очень и очень далеки от настоящей войны. Знамя полка в развернутом виде за два годы службы я видел, может, три раза, по большим праздникам, а все остальное время оно мирно стояло зачехленным в стеклянной пирамиде сразу при входе в штаб под охраной часового и присмотром дежурного по полку. Знамя не было ни пробито пулями, ни посечено осколками, ни обгорелым по краям, а было чисто-алым, с желтым серпом и молотом посредине и буквами: "За нашу советскую Родину". Номер полка был зашит куском серой мешковины, чтобы мы не узнали этой страшной тайны - в каком полку служим - и не разболтали её друг другу. Больше разбалтывать было некому: шпионы нас не посещали, а ближайший населенный пункт душманов находился в нескольких километрах.
Теперь мои представления о тюрьме лежали еще дальше от действительности, чем двухгодичной давности представления о войне. В моих представлениях тюрьма - это много-много сырых и тёмных камер, где в каждой сидят злые уголовники. Уголовники все с ног до головы синие от татуировок, у них тусклые, цепкие глаза, железные зубы вместо обыкновенных и разговаривают они только по фене, так что понять их невозможно. Главным делом для уголовников было проиграть новенького в карты. Поэтому каждый, кто только что перешагнул порог камеры, уже является "проигранным" и его сейчас же используют всей кодлой. В камере уголовникам заняться нечем и они целыми днями играют в карты, делают друг другу татуировки и изготавливают финки с острыми жалами и наборными плексигласовыми рукоятками. Этими финками они ночами режут новеньких и друг друга.
Жуть и страх.
Запросто можно обоссаться от этих мыслей.
Исходя из таких моих представлений, мои намерения относительно моей дальнейшей судьбы были такие: как только в тюрьме меня введут в камеру и за мной захлопнется дверь, немедленно брать в руки что-нибудь тяжелое, а еще лучше острое, и, не дожидаясь, пока меня проиграют, начинать убивать всех сокамерников, пока они не успели договориться использовать меня.
По молодости и по неопытности, у меня не хватало ума понять, что если посмотреть на положение вещей отстраненно и непредвзято, то не мне с такими мыслями - зайти в хату и сходу начать валить сокамерников - следовало бояться тюрьмы, а тюрьме - меня. В изоляторе временного содержания содержался под стражей экстремист, бомбист, народоволец, левый эсер, террорист и камикадзе без царя в голове. Вдобавок - с пылу, с жару, ещё остыть не успел - только что с войны. Этот Балмин сильно рисковал, заковав меня всего лишь в наручники - при подобных умонастроениях подследственного, опасливые люди добавляют еще железный намордник и кандалы на ноги.
- На тюрьме есть санчасть и врачи, - убеждал меня Сирота, - Положат в изолятор при санчасти. Хоть под наблюдением будешь. В случае чего, "по скорой" тебя на вольнячую больничку переведут. А тут тебе точно писец. Не выберешься.
- У нас, на Семерке, тех, кого подрезали, на больничку переводили, в зоне не держали, - подтвердил сведущий в ножевых ранениях Толян.
"Хорошо бы врачей", - согласился я.
Врачи были по распорядку - через полчаса после проверки. Приехала та же бригада, что приезжала в первый день моего заключения и пыталась меня выдернуть отсюда. Они были мне симпатичны. Медики переменили повязку, вкололи два укола, дали шесть таблеток.
- Загнется он тут у вас, - сказал дежурному на прощанье врач.
- Не загнется, - мрачно возразил дежурный.
Он и без врачей знал, что загнусь.
После девяти пришли Балмин и Букин. Поочередно, без перерыва на обед они залечивали меня на признательные показания. Тактика была прежней: "плохой следователь - хороший следователь".
- Вот, ты встретил этих ребят, Андрей. Так? Подошел к ним, - тихим спокойным голосом "напоминал" мне события того вечера Балмин.
Я уже язык себе сломал объяснять, что никого я не "встречал" и ни к кому я не "подходил". Это нас со Светкой "встретили" и к нам "подошли". Поэтому - не "так". Всё не "так". С самого начала "не так". Отвалите от меня со своими "таками".
"Бок болит", - я перестал слушать Балмина и ушел в себя, - "Болит, сука. Не проходит. В камере ни воздуха, ни света. Рана будет гнить и не пройдет. Падла он, этот Балмин. Скотина. Садист. Выбритый, на музыканта похож или на художника, а садист и больше никто. Сволочь. Гад. Мерзавец. Падла. "Падла" уже было, но все равно - падла. Еще раз. И скотина. Что же мне с боком-то делать? От этого бока - температура и бред. Еще пару ночей в камере - и мне точно писец".
- Ты извини меня! - привычно заревел Букин, подхватывая эстафету у Балмина.
Я глянул на опера, на ненавидящий взгляд, которым он хотел меня прожечь, и решил не возвращаться в реальность:
