"Родина, Родина!", - вспоминал я школьную программу и армейских замполитов, - "Родина-уродина. Никому дела нет, что я тут тихо загибаюсь без всякой моей вины. Вот тебе и вся "Родина", вот тебе её "материнская забота". Помер Максим - и хрен с ним..
- Так, Андрей? - я уже прослушал, про что именно сейчас калякал Балмин, к признанию какой подлости мягонько подводил меня.
"Так, вот так и подрастак!", - геройствовал я про себя, остерегаясь произносить слова вслух, чтобы Балмин не прицепил к моему обвинению покушение на дедушку Ленина на заводе Михельсона.
"А ведь это - наши,
Оказалось, что мне сложно вспомнить хоть одного офицера, к которому неприложимо определение "боевой". Комбаты-ротные само собой, им от бога положено на войну ездить, но вот штабные? "Кто у нас там штабной? Начальник штаба? Ни одной операции не пропустил? Замкомполка? Почти на всех был. Зампотыл? Через одну ездил. Зампотех? Без него вообще никуда! Химик? Этот вообще самый боевитый - на своей БРДМке поперек батьки в пекло. Даже начальник строевой части - из штабных штабной - и тот засветился на паре операций, развеялся от канцелярской рутины. Особисты? Непременно. Разве что командир оркестра не ездил с нами, так он и не военный. На нем только форма военная, а так он - музыкант. Нельзя равнять музыкантов и военных".
Все без исключения полковые офицеры побывали на войне. И строевые, и штабные. А Балмин и Букин - не офицеры, а заплечных дел мастера. Палачи, а не солдаты. Это не "шакалы", до шакала еще нужно дорасти. Это не "тыловые крысы", от тыловых крыс какой-никакой прок есть. Это - ржа и плесень. Мусор. Враги народа.
"Что там у нас?", - выплыл я из своих размышлений на поверхность действительности, - "опять "Ты извини меня?". Господи, когда же вечер и они уйдут, а? Как же они надоели оба".
Не ушли.
Отработали по-честному, как и вчера. С девяти утра и до шести вечера. Девять часов без перерыва на обед. Болел бок и хотелось курить. В камере курить было у Толяна, который среди нас был как бы "вольный" и у него в дежурке стоял баул с вещами для ЛТП. Из его вещей контролер выдавал нам пачку сигарет утром и пачку после обеда. Этого хватало на троих.
Вечером, когда мне, наконец, разрешили вернуться в камеру, голова моя гудела, будто мне целый день по ней кулаком стучали. За восемнадцать часов "просто беседы" Балмин с Букиным опрокинули все мои прежние знания о жизни и о себе самом. С начала первого допроса до окончания второго прошло тридцать три часа, а с момента ареста - пятьдесят два.
Какие же для меня долгие были эти пятьдесят два часа!
Всего пятьдесят два часа потребовалось Балмину на то, чтобы зачеркнуть двадцать шесть месяцев службы в Армии. Службы не в штабе, не на продскладе, а в Афгане, в пехоте. Я уже не был ни в чем уверен. Я не был уверен, что нахожусь в здравом рассудке. Я не был уверен в том, что три непуганых щенка примотались к нам со Светкой, а не я сам искал их весь вечер. Я не был уверен, что велосипеда не было, как и в том, что он был. Я не был уверен, что я не вырывал силой тот велосипед, которого не было. Я не был уверен в том, что я сержант Сухопутных войск, а не шпана из подворотни. Я не был уверен, что служил в Афгане и вообще служил. Я не был уверен в том, как меня зовут. Я не был уверен ни в чем, что было известно мне досконально и не вызывало никак сомнений пятьдесят два часа назад.
Балмин и Букин не сломали меня, нет.
Они не били меня, даже не прикасались и не угрожали, а уж слов-то я в армии наслушался всяких, словами меня не проймешь.
Но когда вам уверенно, не моргая, в
К муке телесной Балмин и Букин добавили муку душевную. У меня и без их "просто бесед" проявлялся ночной бред, а тут мне стало казаться, что я брежу беспрестанно: и во сне, и наяву.
- Толян, - позвал я "вольного" сокамерника.
- Чо те?
- Тебя как зовут?
- Ты что, по жизни поехал? - Толян покрутил пальцем у виска, - Толяном меня зовут. Кончай придуриваться.
- Я не придуриваюсь.
- Тогда хрена ли ты дуркуешь?
- А мы с тобой сейчас где сидим?
- Как где? В КПЗ!
- Ты меня хорошо видишь?
- Вижу.
- А как меня зовут?
- Хрен тебя знает, "как тебя зовут". Ты, как в хату заехал, Андреем назвался.
На лице Толяна появилось выражение испуганной озабоченности. Кажется, он решил, что я и впрямь по жизни поехал:
- Ты чо? Косить вздумал? На Дурку хочешь уехать?
Косить мне и в голову не приходило, а на Дурку мне точно было не надо. Хватало и тюрьмы. Морок, наведенный на меня Балминым, начал понемногу рассеиваться - я не дурак, не спятил, меня зовут Андрей, Толяна зовут Толян, мы сидим в КПЗ и я верно оцениваю обстановку. А раз я верно оцениваю обстановку, то не было никакого велосипеда! Это не я начал драку! Балмин клевещет на меня!
