Видя, что Толян от беспокойства переменился не к лучшему, я поспешил его успокоить:
- Всё в порядке, Толян. Просто от этих допросов я уже не понимаю: где я, где не я. В мозгах всё поехало.
- У меня было такое, - обрадовался Толян моему душевному здоровью.
- Было?!
- Ну да! Почти точь-в-точь как у тебя.
- Тебя тоже так допрашивали?
- Не, чуть-чуть по-другому возникло. Я тогда две недели сряду пробухал по-черному. Чую - запой. Пора завязывать. А как завязывать? Утром опохмелишься - весь день снова-здорОво. Не работник. Решил утром не похмеляться. Встаю... А меня трясёт всего! Пошел на работу - и как раз первый снег выпал. А я же слабый, еле держат ноги. Короче, поскользнулся и ладонью оперся на землю, чтоб совсем не упасть. "О!", - говорю себе, - "Рубль нашёл!". Ну, типа, шутка такая - упал, значит "рубль нашел". И тут у меня голове - голос. Вроде мой и не мой. Но знакомый очень. Голос в голове: "рубль нашел, рубль нашел, рубль нашел". А я-то понимаю, что я этих слов не говорил и не думал, что это мне кто-то другой их говорит. Оглянулся - никого рядом. А голос снова: "оглядывается, рубль нашел, рубль нашел и оглядывается". Я про себя думаю: "с ума, что ли, сошел?" И снова тот голос во мне: "с ума сходит, с ума сходит, рубль нашел, с ума сходит".
- Может, белая горячка? - спросил я.
- При белой горячке алкаши кидаются на людей с топорами, гоняются за родными, изрубить хотят, нечистую силу видят, - возразил Толян, - Я же не кидался ни на кого и не видел ничего такого. Просто голос слышал. И тоже не был уверен, вот как ты теперь, что я - это я и что я не сам с собой разговариваю.
- Галюники, - этот феномен уже был мне хорошо известен.
- Чего?
- Галлюцинации. Бывают зрительные галлюцинации, а бывают слуховые. Зрительные, например - мираж в пустыне. Видел?
- Нет.
- Я видел. У нас, в пустыне, их навалом. Выйдешь в пустыню и ясно видишь, что примерно в двух километрах от тебя озеро с камышами и утки летят. Хотя ты в том месте сто раз был, ничего там, кроме песков, не видел и быть не может. Ты это хорошо понимаешь, но и озеро с камышами и уток ты видишь совершенно ясно и своим глазам не верть не можешь.
- И что тогда делать?
- Не верить глазам, - посоветовал я, - Если поверишь миражу, пойдешь за ним, то на месте озера окажется тот самый песок, а озеро появится в другом месте. Так и будешь в пустыне гоняться за миражами, пока от жажды не высохнешь.
- Где же это ты служил? В Каракумах, что ли?
Я бывал в Каракумах, в учебке. Так себе пустыня.
- Ну да. Неподалёку. У меня тоже были слуховые галлюцинации.
- С перепою?
- По обкурке.
- И как проявлялись? С тобой тоже голос разговаривал?
- Нет, - я вспомнил свои слуховые галлюцинации, - Сидишь, допустим, обкуренный в землянке. Замыкаешь. И тут - вроде где-то гитара играет и парень поет. Тихо так. Начинаешь прислушиваться к песне, разбираешь перебор струн, отдельные слова. И песня такая тихая, о доме. Много раз так было.
Я вспомнил еще одну свою слуховую галлюцинацию:
- Или вот ещё: сидишь в землянке обкуренный и будто тебя снаружи зовет кто-то. Выскакиваешь - никого. Возвращаешься на свое место, проходит несколько минут - снова тебя снаружи кто-то звать начинаешь. Выскакиваешь - опять никого. Бывало, раз по шесть выскакивал.
- Что вы там курили?
- Чарс.
- А это что?
- Наркотик такой. Из конопли делают.
- Анаша, что ли?
- Я не курил анашу. Не знаю.
- Значит, план.
- План я курил в Ашхабаде. План раз в тридцать слабее чарса.
- Во сколько?! - не поверил Толян.
- Раз в тридцать, - повторил я.
- Значит, вы "афганку" курили. Чистоган. Вот еще чуйская есть хорошая анаша. К нам на зону ее пару раз загоняли.
Наш обмен опытом о сортах и достоинствах наркоты прервал скрежет ключа в замке - ввели Сироту. Ему было хуже, чем вчера - менты донесли его до шконки и бережно уложили на матрас. Нехорошо, когда менты с нашим братом обращаются не кое-как, а бережно. Это либо папа-шишка, либо кранты человеку.
Кажется, Сироте пришли именно кранты.
Выходя из камеры, контролеры несколько раз посмотрели на лежащего Сироту - не помер ли? Сирота лежал, закрыв глаза, и тихонько постанывал.
Не помер.
Не помер, но на этот раз он отходил не пятнадцать минут, как вчера, а не менее получаса. Часов ни у кого не было, но я определил примерное время именно в такой интервал.
- Ох и лютуют, - эти слова Сирота не "сказал", а "простонал", когда малость пришел в себя, - и ведь знают, суки, что я никому не буду жаловаться, и бьют еще сильнее!
- Почему ты никому не будешь жаловаться?
