Выгрузив из машины всё необходимое для работы, я направился внутрь. В коридоре стояла женщина очень маленького роста и, топая ножкой, забивала кулаком что-то воображаемое во что-то воображаемое. Палаты пациентов и мебель в них имели яркую расцветку и чем-то напоминали детский садик. На каждом этаже корпуса было по два крыла, между которыми располагался своеобразный холл с телевизором.
В холле на одном из этажей несколько женщин в возрасте от сорока до пятидесяти лет гладили беременную кошку и устраивали ей коробку со старыми тряпками внутри:
— Пусть Лиска тут котится.
— Лиска, котись!
— Она не хочет!
— Лисонька, кошечка моя, напугали тебя, мою девочку…
— Отстань ты от неё, дура, она тебя боится.
— Сама ты дура. Лиска, котись. Котята у тебя красивые будут…
Женщины перемещали беременную кошку в коробку и назад, а она всё никак не котилась.
Кто-то запнулся о чей-то костыль и заплакал. Стриженный наголо мужчина без бровей щипал себя за кожу головы, пытаясь ухватить отсутствующие волосы. Увидев меня, он встал, подошёл к окну и, прислонившись головой к стеклу, сказал: «Холодное!» В конце коридора несколько женщин развлекались прыжками со скакалкой.
В помощь мне попросились двое пациентов. Один из них хвастался своим особым положением здесь, а второй постоянно спрашивал сигарету и будет ли показывать канал с фильмами без рекламы. Через некоторое время с ним что-то случилось.
— У тебя есть эта, а дай сигаретку?
— Да нету у меня.
— А я же с тобой тогда зазазазаза, с тобой зазазаааа…
— Уйди от него! — крикнула из коридора санитарка, и мы разбежались в разные стороны.
На тот объект я убил почти весь день. Работу принимала женщина в белом халате, с которой я разговаривал по телефону. Ей же я сдал все пульты от ресиверов. Когда все телевизоры заработали, холлы всех этажей наполнились ликующими людьми.
— Так! А ну, прекратили толпиться тут. Каждый пошёл и принёс свою табуреточку. А ну, девчата, давайте, быстренько.
Через несколько минут все уже сидели и внимательно смотрели телеканал «Россия». Я подошёл к телевизору, посмотрел на лица телезрителей и почувствовал себя одним из братьев Люмьер.
Дождь на улице усиливался. Я ехал обратно. На одном из перекрёстков на дорогу выскочил какой-то дедушка, похожий на Ленина, и замахал руками. Я остановился.
— Ты в город?
— Ну, да.
— Добрось? А то фуфайка уже промокает…
— Садись.
Мужик сел в машину, и мы поехали.
— А ты откуда такой едешь?
— Из интерната.
— Из дурки нашей что ли?
— Вашей, ага.
— Навещал кого или отметиться?
— Работал.
Я вкратце поведал свои впечатления о танцоре с радиоприёмником, бабушках и кошке Лиске.
— Ха-ха! Ты вот говоришь про этого, который с радио, а у нас на пятаке на скамейках каждый вечер молодёжь так же собирается. Включают на своих телефонах херню всякую и так же мычат и пританцовывают. Качелей вот нет у нас. Раньше были, да сплыли. Я бы и сам покачался. Мы с бабкой ещё молодые были, любили в парк ходить по выходным. Я её там часто на качелях качал. Она орёт, мол, страшно, а смеёмся оба. Слушай, а ты мимо базара не поедешь? Высадил бы меня там. Картохи надо купить. Люди уже выкопали, продают вовсю.
— Вам много надо?
— Да ну, куда мне много… Так, с ведёрко.
— Сзади вас пакет стоит. Хватит столько?
— Ого! Да за глаза. Сколь должен буду?
— Нисколь…
— Вот уважил. Так ты меня тогда и высаживай. Я же на базар шёл. Шутка ли, в колхозе живу, а картошку в городе покупаю. Высаживай давай, мне же ещё назад идти.
Я остановил машину. Мужик вышел и забрал картошку.
— Спасибо, парень!
— Не за что! Супруге привет!
— На могилку пойду — передам. Будь здоров.
В динамиках пел Дельфин: «Открой мне дверь, и я войду, и принесу с собою осень. И если ты меня попросишь — тебе отдам её я всю».
Узнав, что у меня «Лада», заказчик сказал, что я могу утонуть в грязи где-нибудь по пути к его даче, и предложил поехать туда на его машине.
Мы встретились возле поста ГИБДД на развилке Колывань — Криводановка, погрузили всё моё барахло из моей «девятки» в его внедорожник и поехали. Всю дорогу из динамиков машины нас сопровождал суровый русский блатняк.
— А можно включить что-нибудь другое? — спросил я.
— А что не так? Шансон не уважаешь?
— Шансон уважаю.
— Ну, а хули ты тогда?
— Как бы объяснить… То, что у вас играет, все вот эти лагерные темы — это же не шансон.
— А что шансон?
— Ну, вот Митяев, например. «Неровность вычурная крыш течёт за горизонт. Семнадцатый квартал, Париж, чуть вздрагивает зонт. И женщина французская, серьёзна и мила, спешит сквозь утро тусклое, должно быть, проспала…»
— Херня какая-то.
— Это классика русского шансона, между прочим. Тут все признаки: дождик, загадочная дама с зонтиком, Париж. У Митяева много хороших песен.
В динамиках заиграл Наговицын:
— «Золотом покрыты купола…»
— Ну вот какой это шансон?
— «…и малец-послушник листья жгёт…»
— Ну, а что, хуёво поет?
— «…помолюсь за тех, кто в кандалах ждёт…»
— Да не то чтобы… Просто всё это какое-то ненастоящее.
— «…забегу к приятелям на миг…»
— А что настоящее?
— «…птицам побросаю каравай…»
— Шаламов, например.
— «…выпью за потерянный людьми…»
