Dulce domum – здесь: «cладко возвращаться домой» (
Овцы сбегались к плетеным оградам, раздувая тонкие ноздри, топоча изящными передними ножками и запрокидывая головы так, что от тесных овчарен в морозный воздух поднимался легкий пар, когда Крыс с Кротом, болтая и смеясь, в превосходном настроении быстро проходили мимо. Они возвращались домой после долгого дня, проведенного с Выдром на природе, где они охотились и исследовали обширные плоскогорья у истоков небольших ручьев, впадающих в их Реку. Сумерки короткого зимнего дня уже надвигались на них, а им предстояло еще немало пройти. Бредя наугад через спящую пашню, они услышали блеяние овец, пошли на звук и обнаружили за овчарней разбитый тракт, идти по которому было гораздо легче, к тому же инстинкт, который живет в каждом звере, безошибочно подсказывал им: «Да, правильно,
– Кажется, мы подходим к какой-то деревне, – немного нервничая, сказал Крот, замедляя шаг по мере того, как проезжий тракт постепенно превращался в пешеходную тропу, а потом – в улицу, которая своим чередом вела к удобной щебёночной дороге. Звери сторонятся деревень, их собственные пути, причем весьма оживленные, прокладываются по независимым курсам, не связанным с церквями, почтовыми отделениями и общественными зданиями.
– О, не волнуйся! – ответил Крыс. – Зимой в это время дня все – мужчины, женщины, дети, собаки и кошки – уже сидят по домам, собравшись у камина. Мы незаметно проскользнем через деревню без всяких осложнений и даже, если захочешь, сможем заглянуть в окна и увидеть, чем занимаются люди.
По мере того как они на мягких лапах по тонкой пороше приближались к деревушке, декабрьская ночь быстро накрывала ее. Почти ничего не было видно, кроме квадратов тусклого оранжево-красного света от каминов или керосиновых ламп, пробивавшегося во внешний мир через окна домов по обе стороны улицы. Большинство низко расположенных решетчатых окон были не занавешены, и ничто не мешало прохожим видеть обитателей домов, собравшихся вокруг стола за чаем, поглощенных рукоделием или беседующих, смеясь и оживленно жестикулируя с той непринужденной грацией людей, не подозревающих, что за ними наблюдают, какую не может имитировать даже самый искусный актер. Переходя от одних театральных подмостков к другим, двое зрителей, находившихся так далеко от собственного дома, с тоской наблюдали, как кто-то гладит кошку или поднимает на руки и несет в постель сонного ребенка, или как усталый мужчина потягивается и выбивает золу из трубки о край тлеющего полена.
Но особенно острое чувство тоски по дому вызвало у них одно маленькое окошко с задернутыми занавесками – просто полупрозрачный квадрат на фоне ночи, который отгораживал уютный мирок внутри от большого, полного тревог внешнего мира. Прямо за белой занавеской висела птичья клетка, ее силуэт – каждый прутик, каждая жердочка, поилка и даже вчерашний обклеванный кусочек сахара – четко вырисовывались на фоне занавески. На средней жердочке, спрятав головку под крыло, сидел нахохлившийся хозяин клетки, он был так близко, что, казалось, протяни руку – и можно его погладить; даже нежные кончики его оттопырившихся на хохолке перышек были как будто нарисованы карандашом на подсвеченном изнутри экране. Под их взглядами сонное маленькое существо беспокойно встрепенулось, очнулось и подняло головку. Они ясно видели, как раскрылся крохотный клювик, словно птичка недовольно зевнула, потом она посмотрела вокруг и снова зарылась головкой под перышки, которые постепенно опять улеглись. Но тут резкий порыв ветра хлестнул друзей по загривкам, колючая снежная крупа посыпалась им за воротники, мгновенно пробудив от грез, и они осознали, что пальцы на ногах замерзли, ноги устали, а до дома еще предстоит долгая утомительная дорога.
