– Вот и я о том же подумал, – пробормотал Крыс лениво и мечтательно. – Танцевальная ритмичная музыка… но в ней есть и слова… они то звучат, то исчезают… Я улавливаю их время от времени… а потом снова танцевальная музыка без слов… а потом – только тихий шепот камышей.
– Ты слышишь лучше, чем я, – грустно сказал Крот. – Я слов вообще не разбираю.
– Я попробую тебе их пересказать, – тихо предложил Крыс, не открывая глаз. – Вот они опять звучат… очень тихо, но отчетливо:
А теперь камыши подхватывают: «Забудь, забудь…» – вздыхают, и слова растворяются в их шепоте и шелесте. Но вот голос опять возвращается:
Греби ближе, Крот, ближе к камышам! Отсюда трудно разбирать слова, они с каждой минутой слышатся все тише.
Ближе, Крот, ближе! Нет, не получается; песня растворяется в камышином шепоте.
– Но что означают эти слова? – поинтересовался любознательный Крот.
– Этого я не знаю, – просто ответил Крыс. – Я передал их тебе так, как услышал сам. А, вот они возвращаются и на сей раз звучат громко и ясно! Ну наконец-то. Это действительно песня – простая… пылкая… прекрасная…
– Ну так давай, пересказывай, – попросил Крот.
Он терпеливо ждал несколько минут, дремля на жарком солнышке, но ответа не последовало. Крот поднял голову и понял почему. Со счастливой улыбкой и словно бы продолжая к чему-то прислушиваться, усталый Крыс крепко спал.
Когда Жаб оказался замурованным в сыром и зловонном каземате и понял, что жуткий мрак средневековой крепости отделяет его от внешнего мира – мира солнца и прекрасных дорог, на которых он еще недавно так счастливо резвился, будто все дороги Англии принадлежали лично ему, он бросился на пол, залился горючими слезами и предался черному отчаянию. «Это конец всему, – говорил он себе, – во всяком случае, конец жизненному успеху Жаба (что, впрочем, одно и то же), знаменитого красавца Жаба, богатого и гостеприимного Жаба, свободного, беззаботного и жизнерадостного Жаба! И как я могу надеяться когда-нибудь снова выйти на свободу, – говорил он, – если меня заточили совершенно справедливо за то, что я так смело угнал такую прекрасную машину и так вызывающе-изобретательно надерзил стольким жирным краснорожим полицейским! – В этом месте его стали душить рыдания. – Как же я был глуп! – говорил он. – Теперь придется мне томиться в этом застенке, пока те, кто гордились знакомством со мной, не забудут само имя Жаба! О, мудрый старый Барсук! – говорил он. – О, умный, интеллигентный Крыс и чувствительный Крот! Каким благоразумием суждений, каким знанием душ и жизни вы обладаете! О несчастный, всеми покинутый Жаб!»
В подобных сетованиях он проводил дни и ночи в течение нескольких недель, отказываясь от еды и даже от легких закусок, хотя мрачный тюремщик, зная, что Жаб – зверь далеко не бедный, частенько напоминал ему, что и здесь многие удобства и даже излишества можно получать с воли – за определенную мзду, разумеется.
У тюремщика была дочь, славная, добросердечная девочка, она помогала отцу в тех его обязанностях, которые не были слишком трудными. Девушка очень любила животных и кроме кенаря – чья клетка днем висела на гвозде, вбитом в массивную стену узилища, к великому неудовольствию заключенных, рассчитывавших соснуть после обеда, а ночью стояла в общем зале на столе, накрытая тряпицей, – держала еще несколько пегих мышей и неугомонную белку, без конца бегавшую в колесе. Сочувствуя несчастному Жабу, эта сердобольная девушка однажды сказала отцу:
– Папа! У меня сердце разрывается, когда я вижу, как страдает и тает на глазах это бедное животное! Позволь мне заботиться о нем. Ты же знаешь, как я люблю зверей. Я буду кормить его с руки, разговаривать с ним и вообще скрашивать ему жизнь.
Отец ответил, что она может делать с ним все, что захочет. Жаб со своей вечной хандрой, высокомерием и скупостью ему надоел. И девушка, решив немедленно приступить к своей акции милосердия, постучала в дверь камеры Жаба.
– Ну, Жаб, хватит киснуть, вставай, вытри слезы и берись за ум, – с порога начала она уговаривать его. – Садись и немного поешь. Смотри, я поделилась с тобой своим обедом, он горячий, прямо из печки!
