На тарелке, накрытой другой тарелкой, лежало жаркое с овощами, его аромат вмиг заполнил всю камеру и добрался до ноздрей Жаба, страдальчески распростершегося на полу; на миг его даже посетила мысль, что жизнь, возможно, не так уж черна и безнадежна, как он воображал. Однако он горестно взвыл, стал дрыгать ногами и не принял утешений. Тогда сообразительная девушка ненадолго удалилась, но запах горячей тушеной капусты, конечно же, остался в камере, и Жаб в промежутках между всхлипами втягивал его носом и размышлял; постепенно новые, воодушевляющие мысли стали приходить ему в голову – мысли о рыцарстве и поэзии, о том, что́ он мог бы еще совершить, о широких лугах, согреваемых солнцем и овеваемых ветром, и пасущихся на них стадах; об огородах, цветочных бордюрах из львиного зева, усеянных пчелами; о приятном звяканье тарелок, свидетельствующем о том, что в Жаб-холле накрывают на стол, и скрипе ножек стульев, придвигаемых к нему гостями, чтобы приступить к обеду. Атмосфера в узкой темнице посветлела, приобрела розоватый оттенок, и он начал вспоминать о друзьях, о том, чем бы они могли заняться все вместе; об адвокатах, которые, конечно же, с радостью возьмутся его защищать, и о том, каким он был ослом, что не нанял их раньше, и наконец он стал думать о своих незаурядных уме и изобретательности и о том, какие плоды они принесут, стоит ему только применить их к делу. Таким образом, процесс исцеления почти завершился.
Когда девушка через некоторое время вернулась, она несла поднос, на котором стояли чашка душистого, исходящего паром чая и тарелка толсто нарезанных, поджаренных с обеих сторон, румяных, ноздреватых тостов, истекающих золотистым маслом, капли которого напоминали мед в сотах. Аромат этих промасленных тостов так и взывал к Жабу, самым решительным голосом напоминая о завтраках в морозное солнечное утро на теплой кухне, об уютных зимних вечерах у камина в гостиной, когда все дела завершены и ты сидишь перед ним, протянув ноги в домашних туфлях к огню; о довольном мурлыкании кошек и тихом чирикании сонных канареек. И Жаб стряхнул с себя печаль. Он сел, вытер слезы и принялся за чай с тостами. А вскоре Жаб уже раскованно болтал – о себе, о доме, в котором жил, о своих подвигах, о том, какой важной персоной он был и какого высокого мнения о нем придерживались его многочисленные друзья.
Дочь тюремщика видела, что эти разговоры идут ему на пользу не меньше, чем чай, и поощряла его продолжать.
– Расскажи мне о Жаб-холле, – попросила она. – Похоже, там очень красиво.
– Жаб-холл, – с гордостью ответствовал Жаб, – это резиденция, достойная истинного джентльмена, в которой есть все, и все в ней уникально. Она восходит к четырнадцатому веку, но оснащена всеми современными удобствами, включая водопровод и канализацию. Пять минут ходу до церкви, почтового отделения и полей для игры в гольф. Подходит для…
– Господь с тобой, – рассмеялась девушка. – Думаешь, я собираюсь
Она упорхнула и вскоре вернулась с заново наполненным подносом. С жадностью вгрызаясь в тост и уже пребывая в привычном ему самодовольном настроении, Жаб принялся рассказывать ей о лодочном ангаре, о пруде с рыбами, старом огороде, обнесенном стеной, о свинарниках и конюшнях, о голубятне и курятнике, маслобойне, прачечной, шкафах, забитых фарфором, о гладильном прессе (это понравилось ей больше всего), о банкетном зале и приемах, которые в нем устраивались, когда другие звери собирались вокруг стола и он, Жаб, будучи в ударе, пел песни, рассказывал истории и вообще был душой компании. Потом она захотела узнать о его друзьях и с большим интересом слушала то, что он рассказывал о них: как они живут и как проводят свободное время. Разумеется, она не говорила, что дикие звери нравятся ей меньше, чем домашние животные, ей хватало ума сообразить, что это глубоко оскорбит Жаба.
Когда, перед тем как пожелать ему спокойной ночи, она наполнила кувшин водой и взбила соломенный тюфяк, Жаб был уже напыщен и жизнерадостен, как в старые времена. Он спел ей песенку-другую из тех, которые исполнял на своих званых ужинах, потом свернулся на тюфячке калачиком и превосходно выспался, повидав немало приятнейших снов.
С этого дня печальное заточение Жаба скрашивали интересные беседы с дочерью тюремщика, которая проникалась все большим сочувствием к нему и считала великой несправедливостью, что такое несчастное маленькое существо держат в заточении за правонарушение, казавшееся ей весьма незначительным. Жаб, разумеется, в своем тщеславии полагал, что ее интерес к нему проистекает из сердечной расположенности, и даже почти сожалел, что между ними пролегает такая глубокая социальная пропасть, потому что девушка была очень привлекательна и явно им восхищалась.
Однажды утром она пришла к нему в задумчивом настроении, отвечала невпопад и, по мнению Жаба, не обращала должного внимания на его остроумные замечания и искрометные комментарии.
