Казалось, прошли часы, прежде чем он пересек последний внутренний двор, отбился от настойчивых приглашений из последней караулки и увернулся от рук последнего охранника, наигранно-страстно умолявшего прачку о прощальном объятии. Но вот он наконец услышал, как с лязгом закрылась за ним калитка массивных внешних ворот, почувствовал на озабоченном лбу прикосновение свежего воздуха внешнего мира и осознал, что он свободен!
Опьяненный легким успехом своей дерзкой операции, Жаб быстро пошел на огни города, не имея ни малейшего представления, что будет делать в ближайшие часы, и уверенный только в одном: необходимо как можно скорее оказаться подальше от места, где леди, которую он вынужденно изображал, была таким известным и популярным персонажем.
Пока он так шагал, размышляя, его внимание привлекли красные и зеленые огни семафора, видневшиеся чуть в стороне от городских построек, пыхтение и ворчание паровозов и лязг вагонных колес на стыках рельсов. «Ага! – подумал он. – Вот уж действительно повезло! Железнодорожный вокзал – то, что мне сейчас нужно больше всего на свете: не придется тащиться через весь город и унижаться, придумывая остроумные отповеди местным зубоскалам, хоть и эффективные, но не способствующие самоуважению».
Он направился на вокзал, сверился с расписанием поездов и обнаружил, что состав, проходящий почти мимо его дома, отбывает через полчаса. «И опять повезло!» – мысленно произнес он, приходя во все более приподнятое настроение, и припустил к кассе покупать билет.
Он назвал станцию, которая находилась ближе всего к деревне, главной достопримечательностью которой являлся Жаб-холл, и в поисках денег машинально сунул руку туда, где должен был быть его жилетный карман. Но ситцевое платье, которое недавно сослужило ему добрую службу и о котором он уже умудрился забыть, сорвало его чудесный план. Словно в страшном сне, он боролся с этим жутким предметом одежды, который, казалось, связывал ему руки, сводил на нет все его усилия и при этом потешался над ним, между тем как другие пассажиры, выстроившиеся в очередь позади него, проявляли нетерпение, высказывали более или менее правдоподобные предположения и выдавали более или менее суровые и язвительные комментарии. Когда же наконец Жаб каким-то образом – он так и не понял, как ему это удалось, – преодолев все препятствия, добрался до того места, где испокон веков неизменно располагаются жилетные карманы, он не обнаружил там не только денег, но и самого кармана, а равно и жилетки, в которой тот должен был бы находиться!
К вящему своему ужасу, он вспомнил, что оставил ее, так же как пиджак, в камере, а вместе с ними записную книжку, деньги, ключи, часы, спички, карманный пенал – словом, все, что придает смысл жизни и отличает венец творения, зверя со множеством карманов, от примитивного однокарманного, а то и вовсе бескарманного существа, которое при общем попустительстве скачет или ездит на чем-нибудь повсюду, не экипированное ни для какого настоящего дела.
Обезумев от горя, он предпринял последнюю, отчаянную попытку: напустив на себя прежний вид – смесь влиятельного землевладельца с оксфордским профессором, – он сказал:
– Послушайте! Я только что обнаружила, что забыла свой кошелек. Просто дайте мне билет, пожалуйста, а я завтра пришлю вам деньги. Меня в здешних краях все знают.
Окинув взглядом фигуру, увенчанную вылинявшим чепцом, кассир рассмеялся.
– Не сомневаюсь, что вас и впрямь хорошо знают в округе, если вы часто прибегаете к этой уловке. Отойдите от окошка, мадам, вы мешаете другим пассажирам!
Какой-то пожилой джентльмен, который уже давно подгонял его, тыча в спину, наконец вытолкал Жаба из очереди и, что хуже всего, назвал его «любезнейшая», что разозлило Жаба больше, чем что бы то ни было случившееся с ним в тот вечер.
Обескураженный, отчаявшийся, он, ничего не видя перед собой, побрел по перрону, у которого стоял поезд; по крыльям его носа струились слезы. «Как же это жестоко, – думал он, – быть в двух шагах от спасения, почти дома, и потерпеть такое сокрушительное фиаско из-за отсутствия нескольких проклятых шиллингов и мелочной недоверчивости какого-то ничтожного служащего». Скоро его побег откроется, на него объявят охоту, поймают, будут оскорблять, закуют в кандалы, отволокут обратно в тюрьму, швырнут на соломенный тюфяк, посадят на хлеб и воду и еще удвоят охрану и срок наказания. А какие саркастические замечания будет отпускать девушка! Что же делать? Быстроногим его не назовешь, и фигура у него, к сожалению, легко узнаваемая. Может, попробовать залезть под вагонную лавку? Он видел, как это делают школьники, когда спускают на что-нибудь более приятное деньги, выданные им заботливыми родителями на проезд. Размышляя подобным образом, Жаб не заметил, как очутился возле паровоза, который надраивал, смазывал и всячески обихаживал прилежный машинист – дородный мужчина с масленкой в одной руке и тряпкой в другой.
– Привет, матушка! – сказал машинист. – Что случилось? Что-то вид у вас не больно веселый.
