Ветер в ивах полностью

– Жаб, послушай, пожалуйста, – сказала она наконец. – У меня есть тетушка, которая работает прачкой.

– Ну-ну, – снисходительно-галантно вставил Жаб, – не огорчайся. Выкинь это из головы. У меня есть несколько тетушек, которым следовало бы быть разве что прачками.

– Помолчи минутку, Жаб, – сказала девушка. – Ты слишком много говоришь, это твой главный недостаток, я пытаюсь думать, а ты мне мешаешь. Как я уже сказала, у меня есть тетушка, которая работает прачкой; она обстирывает всех узников этой крепости – наша семья старается зарабатывать всем, чем может, как ты понимаешь. Она забирает грязное белье в понедельник утром и возвращает чистое в пятницу вечером. Сегодня четверг. И вот что мне пришло в голову: ты очень богат – по крайней мере, ты всегда так говоришь, – а она очень бедна. Для тебя несколько фунтов – ничто, а для нее они имели бы огромное значение. Думаю, если правильно к ней подойти – найти с ней общий язык, кажется, так у вас принято выражаться, – можно было бы уговорить ее одолжить тебе свое платье, чепец и прочее, и ты смог бы сбежать из крепости под видом здешней постоянной прачки. Вы с ней во многом похожи – особенно фигурой.

– Ничего подобного, – обиделся Жаб. – У меня очень изящная фигура для моего племени.

– У моей тети тоже, – ответила девушка, – для ее племени. Но дело твое. Ты противный и неблагодарный гордец. Я только сочувствую и пытаюсь помочь!

– Да-да, ты права, на самом деле я тебе очень благодарен, – поспешно заверил ее Жаб. – Но послушай, не может же мистер Жаб, хозяин Жаб-холла, расхаживать повсюду в обличии прачки!

– Тогда оставайся здесь в своем собственном обличии, – в сердцах огрызнулась девушка. – Наверное, ты хочешь выехать отсюда в карете, запряженной четверкой?

Честный Жаб всегда был готов признать свою неправоту.

– Ты хорошая, добрая и умная девушка, – сказал он, – а я и впрямь глупая и высокомерная жаба. Сделай милость, представь меня своей достопочтенной тетушке, и я не сомневаюсь, что мы сумеем договориться на взаимовыгодных условиях с этой замечательной леди.

На следующий день девушка привела в камеру Жаба свою тетю, нагруженную выстиранным за неделю бельем, увязанным в тюк. Она заранее подготовила ее к разговору, и вид нескольких золотых соверенов, которые Жаб предусмотрительно выложил на стол, фактически решил дело, больше обсуждать было нечего. Взамен Жаб получил ситцевое платье в цветочек, фартук, шаль и порыжевший от времени черный чепец; единственное, о чем попросила старушка, это чтобы ей заткнули рот кляпом, связали и затолкали в угол. Это добавит убедительности, объяснила она, хитроумной истории, которую старушка состряпает, и поможет ей сохранить место прачки, несмотря на сомнительность ситуации.

Жаб от такого предложения пришел в восторг. Так он сумеет выбраться из каземата с некоторым даже остроумным изяществом, и его репутация отчаянного и опасного зверя не пострадает. Он охотно помог дочери тюремщика насколько возможно изобразить из ее тети жертву обстоятельств, над которыми та была не властна.

– Теперь твоя очередь, Жаб, – сказала девушка. – Снимай пиджак и жилетку, ты и без них достаточно толстый.

Сотрясаясь от смеха, она «упаковала» его в цветастое платье, умело задрапировала его плечи шалью и завязала под подбородком ленты выцветшего чепца.

– Вылитая тетушка, – хихикала она, – уверена, что ты никогда не имел и вполовину такого почтенного вида. А теперь прощай, Жаб, и удачи тебе. Иди тем же путем, каким тебя сюда привели, и если кто-то из стражников будет с тобой заигрывать – мужчины есть мужчины, – можешь отбрить их, конечно, но помни: ты вдова, одна на всем белом свете и обязана блюсти свое честное имя.

С прыгающим сердцем, но твердой – насколько позволяло волнение – походкой Жаб осторожно пустился в свою, видимо, самую безрассудную авантюру, но вскоре был приятно удивлен тем, как легко все для него складывалось, хотя и испытывал некоторое унижение оттого, что вниманием встречных надзирателей он был обязан чужому облику. Приземистая фигура в знакомом ситцевом платье служила ему пропуском, открывавшим любую запертую дверь и любые грозные ворота; а когда ему случилось замешкаться, не зная, куда повернуть, охранник на ближайшем посту, изнемогавший от желания выпить чаю, даже сам указал ему дорогу, да еще и прикрикнул на него, чтобы «пошевеливалась», потому что он, мол, не намерен торчать тут всю ночь. Насмешки и иронические замечания, которыми его осыпали и на которые у него, разумеется, были готовы быстрые и остроумные ответы, оказались для него самым тяжелым испытанием, потому что Жаб обладал повышенным чувством собственного достоинства, а шутки большей частью (так он, во всяком случае, считал) были тупыми и пошлыми, абсолютно лишенными истинного юмора. Тем не менее он сдерживался, хотя не без труда, и подстраивал свои ответы под грубые вкусы собеседников и свой предполагаемый характер, изо всех сил стараясь не преступать границы приличий.