– О, сэр! – воскликнул Жаб, снова заливаясь слезами. – Я бедная, несчастная прачка, я потеряла все свои деньги, не могу заплатить за билет, а мне совершенно
– Да, плохи дела, – задумчиво произнес машинист. – Потерять деньги… не иметь возможности добраться до дома… Рискну предположить, что вас там дожидаются детки?
– У меня их целая куча, – всхлипнул Жаб. – Эти невинные создания останутся голодными, будут играть со спичками, обязательно перевернут керосиновую лампу… Перессорятся и бог знает что еще натворят. О, боже, боже!
– Вот что мы сделаем, – сказал добрый машинист. – Вы ведь прачка? Отлично. А я – машинист, как видите, и профессия эта, как ни крути, ужасно грязная. Хозяйке моей приходится без конца стирать мои рубашки, она уже замучилась. Если вы пообещаете, что, добравшись до дома, выстираете мне несколько штук и пришлете по моему адресу, я подвезу вас на паровозе. Это против правил железнодорожной компании, но мы в нашем захолустье их не так уж строго соблюдаем.
Горестное уныние Жаба сменилось восторгом, и он быстро вскарабкался в кабину машиниста. Разумеется, он никогда в жизни не выстирал ни одной рубашки, да и не сумел бы, даже если бы попробовал, чего он, естественно, делать не собирался, но подумал: «Когда я снова благополучно окажусь в Жаб-холле и у меня снова появятся деньги и карманы, чтобы их ими наполнять, я пошлю машинисту столько монет, что их хватит на любое количество стирки, и для него это будет ничуть не хуже, а даже намного лучше».
Дежурный по станции взмахнул флажком, показывая, что путь свободен, машинист дал в ответ веселый паровозный гудок, и поезд отошел от вокзала. По мере того как он набирал скорость, Жаб видел проплывавшие мимо с обеих сторон поля, деревья, кустарники, коров, лошадей и, думая о том, что теперь каждая минута приближает его к Жаб-холлу, к преданным друзьям, к деньгам, которые снова будут звенеть в его карманах, к мягкой постели, вкусной еде, представляя, с каким восхищением друзья будут слушать рассказы о его приключениях, как будут восхвалять его за непревзойденный ум и смекалку, он принялся скакать, кричать и распевать куплеты из песенок – к великому изумлению машиниста, которому и прежде изредка доводилось встречать прачек, но таких, как эта, – никогда.
Они проехали много миль, и Жаб уже размышлял о том, что́ прикажет подать себе на ужин, как только окажется дома, когда вдруг заметил, что машинист с озабоченным видом прислушивается к чему-то, высунув голову из своей кабины, а потом увидел, как тот, взобравшись на доверху засыпанный углем тендер[7], прицепленный к паровозу, всматривается куда-то назад.
– Очень странно, – сказал он Жабу. – Сегодня наш поезд – последний, идущий в этом направлении, но я готов поклясться, что за нами следует какой-то еще!
Жаб моментально прекратил выкидывать свои курбеты, посерьезнел и даже приуныл; тупая боль, возникшая в нижнем отделе позвоночника, переместилась в ноги, ему захотелось присесть; он отчаянно старался не думать о том, что сейчас последует.
К этому времени луна уже поднялась высоко, и машинист, стоя на самой верхушке угольной горы, мог отчетливо просматривать весь рельсовый путь далеко назад.
Спустя некоторое время он крикнул:
– Теперь я ясно вижу: это паровоз, он приближается к нам на большой скорости! Такое впечатление, что нас преследуют!
Несчастный Жаб, скрючившись на покрытом угольной пылью полу, лихорадочно, но удручающе безуспешно соображал, что делать.
– Они быстро догоняют нас! – крикнул машинист. – И на паровозе – куча странного народу! Какие-то люди, напоминающие старинных стражников, размахивают алебардами, а полицейские в касках – дубинками, еще какие-то мужчины в поношенных костюмах и котелках, с револьверами и тросточками, явно – сыщики в штатском, это даже издали видно; и все машут руками и в один голос кричат: «Стой, стой, стой!»
Тут Жаб, упав на колени и воздев сложенные лапки, взмолился:
– Спасите меня, ради бога, только спасите меня, добрый мистер Машинист, и я во всем признаюсь! Я – не простая прачка, какой притворялась! Меня не ждут никакие дети, невинные или виновные! Я – жаба, знаменитый мистер Жаб, землевладелец; я только что благодаря своей величайшей отваге и уму сбежал из самой омерзительной тюрьмы, куда меня бросили мои враги. И если эти типы на паровозе снова схватят меня, то мне, бедному, несчастному, невиновному Жабу, будут впредь суждены лишь цепи, хлеб с водой да соломенный тюфяк!
Машинист посмотрел на него сверху очень строго и сказал:
– А теперь выкладывай правду: за что тебя посадили в тюрьму?
– Да за сущий пустяк, – густо покраснев, ответил бедный Жаб. – Я только лишь позаимствовал ненадолго автомобиль, пока его владельцы обедали, им он в тот момент был совершенно не нужен. Я не собирался красть его, честное слово. Но люди – особенно эти мировые судьи – так сурово карают даже за всего-навсего легкомысленные поступки, совершенные от веселой беззаботности.
Машинист помрачнел и сказал:
