– Да-да, зов Юга! Юга! – мечтательно зачирикали две другие ласточки. – Его песни, его краски, его сияющий воздух! О, помнишь?.. – И, забыв о Крысе, они пустились в бурные воспоминания, а он зачарованно слушал, и что-то разгоралось в его сердце. Он понял, что и в нем завибрировала наконец та струна, которая до поры дремала и о существовании которой он даже не догадывался. Болтовня этих нацелившихся на юг пташек, впечатления, которыми они делились, пусть бледные, полученные из вторых рук, все равно сумели разбудить в нем новое острое чувство, которое пронизывало его насквозь; каково бы это было – хоть на миг ощутить горячее прикосновение настоящего южного солнца, с порывом теплого ветра вдохнуть неповторимые южные ароматы? Закрыв глаза, он позволил себе предаться мечтам, отрешившись от действительности, а когда снова открыл их, река показалась стальной и холодной, зеленые поля – серыми и тусклыми. Но потом преданное сердце, похоже, воззвало к более слабой половине его естества, упрекнув ее в измене.
– Зачем же вы тогда вообще возвращаетесь? – ревниво спросил он ласточек. – Что привлекает вас в наших скудных и скучных невеликих краях?
– А ты думаешь, – ответила первая ласточка, – что, когда приходит пора, мы не слышим иной зов? Зов изобильных лугов, влажных фруктовых садов, теплых прудов, кишащих насекомыми, пасущихся стад, сенокоса и фермерских построек вокруг главного дома с такими гостеприимными стрехами?
– Неужели ты считаешь себя единственным живым существом, – подхватила вторая, – которое страстно мечтает услышать голос кукушки?
– В положенное время, – закончила третья, – мы начинаем испытывать тоску по водяным лилиям, спокойно покачивающимся на поверхности английских рек. Но сейчас все это кажется бледным, призрачным и далеким. Сейчас наша кровь бурлит в такт другой музыке.
Они снова принялись болтать между собой, и на сей раз из их возбужденного щебета представали моря фиалкового цвета, рыжеватые пески и стены, облепленные ящерками.
Растревоженный, Крыс побрел прочь и отсюда; вскарабкался на пологий склон, тянувшийся вдоль северного берега реки, и, улегшись на землю, стал смотреть на горный хребет, кольцом опоясывавший Шотландскую низменность и скрывавший от его взгляда то, что находилось дальше к югу, – до сей поры это был его персональный горизонт, его Лунные горы, его предел, за которым не существовало ничего, что ему хотелось бы повидать или о чем хотелось бы узнать. Сегодня такое желание зашевелилось в его сердце, ясное небо над длинной низкой линией гор запульсировало обещанием, невиданное и неизведанное стало словно бы единственной подлинной реальностью. По эту сторону гор все казалось пустым, по другую расстилалась оживленная и живописная панорама, которую он ясно видел внутренним взором. Какие моря лежат там, за горами – зеленые, волнующиеся, покрытые пенными бурунами! Какие омытые солнечным светом берега, где на фоне оливковых рощ сверкают белые виллы! Какие тихие бухты, по которым скользят величавые корабли, направляющиеся за винами и пряностями к лиловым островам, омываемым томными волнами!
Он встал и снова начал спускаться к реке, но на полдороге передумал и сошел с пыльной тропы в сторону, под прохладную сень густых кустов, которые тянулись вдоль нее. Улегшись тут, он мог помечтать о прекрасных щебеночных дорогах и всем том мире чудес, в который они вели, а еще о всех тех путниках, которые, вероятно, топтали их, и о сокровищах и приключениях, на поиски которых они отправлялись или которые находили нежданно-негаданно там, за горами… за горами!
Вдруг до его слуха донесся звук шагов, и в поле зрения показалась с виду усталая фигура, в которой он узнал своего соплеменника, причем весьма запылившегося. Поравнявшись с Крысом, путник вежливо поприветствовал его в манере, позволявшей предположить в нем иностранца, немного замешкался, а потом с любезной улыбкой сошел с дороги и сел рядом с Крысом в прохладной тени. Он казался утомленным, и Крыс дал ему время отдохнуть, зная, как порой, когда мышцы требуют расслабления, а голова – тишины, звери ценят умение просто молча составить компанию.
Путник был худощав, немного сутул, имел длинные тонкие ноги, остренькую мордочку с морщинками в уголках глаз и маленькие золотые сережки в аккуратных, красивой формы ушках. На нем были трикотажная куртка поблекшего синего цвета и залатанные, испачканные, тоже некогда синие штаны; свои пожитки он нес в узелке из голубого носового платка.
Переведя дух, незнакомец вздохнул, принюхался и осмотрелся вокруг.
