Весьма обеспокоенный, Крот оставил его на время и занялся домашними делами. Уже смеркалось, когда он вернулся в гостиную и нашел Крыса на том же месте; теперь он не спал, но был все так же подавлен, молчал и, казалось, ничего не слышал. Крот быстро заглянул ему в глаза и, к своей величайшей радости, увидел, что они карие и ясные, как прежде; тогда он сел рядом, попытался взбодрить друга и наводящими вопросами помочь ему рассказать, что же случилось.
Бедный Крысик, прилагая титанические усилия, старался что-то объяснить, но как облечь в бесстрастные слова то, что большей частью является мороком? Как передать – так, чтобы было понятно другому, – иллюзорные голоса моря, которые пели ему свои песни, как воспроизвести волшебство воспоминаний Морехода? Теперь, когда чары рассеялись и обольщение миновало, ему самому было трудно понять то, что еще несколько часов назад казалось непреложным и единственно реальным. Ничего удивительного, что ему никак не удавалось донести до Крота хоть сколько-нибудь вразумительно, что случилось с ним тем днем.
Но Кроту было ясно одно: приступ, или припадок, миновал, Крыс снова здоров, хотя потрясен и подавлен. Казалось, он временно утратил интерес к чему бы то ни было, что составляло его повседневную жизнь, а равно и к планам на все приятные события ближайшего будущего, которые несомненно несла близкая смена сезона.
Тогда Крот как бы невзначай, с притворным безразличием перевел разговор на происходивший сбор урожая, заговорил о трудолюбивых жнецах и нагруженных доверху повозках, о растущих стогах и огромной луне, встающей над жнивьем, усеянным желтыми снопами. Он говорил о краснеющих в садах яблоках, о коричневеющих орехах, о джемах, вареньях, соленьях и наливках, которые заготавливают хозяйки, пока шаг за шагом не добрался до середины зимы с ее развлечениями и домашним уютом – и тут он совсем расчувствовался.
Мало-помалу и Крыс, подобравшись в кресле, начал участвовать в разговоре. Взгляд его перестал быть унылым и безразличным, в нем зажегся огонек.
Наконец деликатный Крот выскользнул из комнаты и вскоре вернулся с карандашом и несколькими листками бумаги, которые положил на стол перед другом.
– Давненько ты не писал стихов, – заметил он. – Почему бы не попробовать сейчас вместо того, чтобы предаваться раздумьям? Мне кажется, что тебе станет намного лучше, если ты что-нибудь набросаешь – пусть даже просто отдельные рифмы.
Крыс устало отодвинул бумагу в сторону, но разумный Крот придумал предлог, чтобы выйти из комнаты, а когда спустя некоторое время снова заглянул в нее, Крыс, не замечая ничего вокруг, полностью погрузился в поэзию: он то царапал что-то на бумаге, то задумчиво посасывал кончик карандаша. По правде сказать, карандаш он посасывал куда больше, чем писал, но Крот радовался и тому, что процесс исцеления начался.
Парадный вход в дупло смотрел на восток, поэтому Жаб проснулся рано – отчасти из-за яркого солнечного света, лившегося на него, отчасти из-за того, что у него сильно замерзли пальцы ног, отчего ему приснилось, будто он – в своей роскошной спальне с тюдоровским окном, стоит морозная зимняя ночь, его простыни и одеяло недовольно ворчат, что не могут больше терпеть такой холод, поэтому убежали вниз, в кухню, чтобы согреться у очага, а он следует за ними, босиком, по лестницам и ледяным каменным полам бесконечно длинных коридоров, на ходу призывая сбежавшие постельные принадлежности образумиться и вернуться. Вероятно, он пробудился бы еще раньше, если бы до того несколько недель не был вынужден спать на тощем соломенном тюфяке поверх каменных плит и почти не забыл, каково это нежиться под толстым одеялом, натянутым до подбородка.
Сев, он сначала потер глаза, потом озябшие пальцы ног, с минуту не мог сообразить, где находится, а потом сердце у него подпрыгнуло, и он вспомнил все: свой побег, прыжок с поезда, погоню, но прежде всего самое радостное и прекрасное – он свободен!
Свобода! Само это слово стоило полсотни теплых одеял. Ему стало тепло от макушки до пяток при одной мысли о восхитительном мире, который с нетерпением ждет его там, снаружи, чтобы торжественно отпраздновать его триумфальное возвращение, который готов служить и подыгрывать ему, жаждет составить ему компанию и во всем помогать, как было прежде, до того, как на него обрушилось чудовищное несчастье. Он отряхнулся и смахнул сухие листья с головы. Завершив таким образом утренний туалет, вылез из дупла на ласковое утреннее солнце, замерзший, но уверенный в себе, голодный, но исполненный надежд. Все вчерашние страхи рассеялись под благотворным воздействием хорошего отдыха, крепкого сна и щедрого, ободряющего солнца.
