Вода, когда он наконец шлепнулся в нее с громким плеском, оказалась на его вкус довольно холодной, хотя и недостаточно, чтобы остудить его распалившуюся гордыню и умерить разгулявшийся темперамент. Отфыркиваясь, он всплыл на поверхность, и первым, что он увидел, стряхнув с глаз прилипшую ряску, была толстая тетка, глядевшая на него с кормы удалявшейся баржи и от души хохотавшая. Кашляя и задыхаясь, Жаб поклялся поквитаться с ней.
Прилагая большие усилия, он поплыл к берегу, хотя намокшее ситцевое платье чрезвычайно мешало его продвижению, а когда наконец достиг суши, оказалось, что без посторонней помощи взобраться на крутой скользкий берег довольно трудно. Потребовалось минуты две, чтобы восстановить дыхание, после чего Жаб, поддернув и перекинув через локоть подол мокрой юбки, изо всех сил помчался вслед за баржей, исполненный негодования и жажды мести.
Когда он поравнялся с баржей, женщина все еще хохотала.
– Пропусти себя через отжимной каток, прачка! – крикнула она. – А потом прогладь лицо утюгом. Может, тогда еще сойдешь за приличную жабу!
Жаб не стал терять времени на легковесную перепалку, он жаждал не словесного триумфа, хотя в голове у него вертелась парочка ответов, которые ему хотелось бы бросить в лицо обидчице, он жаждал серьезной мести. То, что ему было нужно, он увидел впереди. Быстро подбежав к лошади, он отвязал от хомута бечеву и отбросил ее, потом легко вскочил лошади на спину и, отчаянно молотя пятками ей в бока, пустил ее галопом в сторону от берега, по изрытой колеями грунтовке, ведущей в чисто поле. Обернувшись лишь однажды, он увидел, что баржа уткнулась носом в противоположный берег канала, а ее хозяйка, дико жестикулируя, вопит: «Стой! Стой! Стой!»
– Эту песню я уже слышал, – рассмеялся Жаб, продолжая пришпоривать лошадь, которая и так неслась во весь опор.
Но кобыла, привыкшая неспешно тащить баржу, не была способна выдерживать такой темп сколько-нибудь долго, и скоро ее галоп сменился рысью, а потом и медленным шагом, однако Жабу и этого было достаточно, поскольку в любом случае он двигался, а баржа стояла на месте. К тому времени он полностью взял себя в руки, полагая, что очень остроумно вышел из положения, и, довольный, тихонько ехал под ласковым солнышком, выбирая окольные дороги и глухие тропы и стараясь не думать о том, как давно он не ел ничего существенного, пока канал не остался достаточно далеко позади.
Они с лошадью преодолели несколько миль, и Жаб, разморенный на солнце, начал уже клевать носом, когда лошадь встала, опустила голову и принялась щипать траву. Жаб встрепенулся и едва не упал с нее. Оглядевшись вокруг, он увидел, что они находятся на широком, расстилавшемся насколько видел глаз общественном выгоне, усеянном кустистыми островками дрока и ежевики. Неподалеку стоял обшарпанный цыганский фургон, вблизи которого на перевернутом ведре сидел человек, сосредоточенно куривший трубку и вперив взор в необозримый мир. Рядом горел костер, сложенный из веток, над ним был подвешен железный котелок, в котором что-то булькало и шипело; из котелка поднимался соблазнительный парок, и в воздухе стоял аромат – теплый, насыщенный букет запахов, которые соединялись, перемешивались и сплетались в один конечный богатый, неземной дух, казавшийся само́й душой природы, представшей перед своими детьми, истинным божеством покоя и уюта. В этот миг Жаб понял, что никогда еще не был голоден по-настоящему. То, что доводилось ощущать прежде, было всего лишь пустяковым беспокойством. А теперь вот – сомневаться не приходилось – его настиг истинный голод, и с этим надо было что-то делать, причем немедленно, иначе с кем-то или с чем-то могла случиться беда. Он внимательно оглядел цыгана, соображая, что будет легче: подраться с ним или улестить его. Так он сидел некоторое время на лошади, вдыхая и вдыхая аромат еды и разглядывая цыгана, а тот сидел, курил и глядел на него.
Наконец цыган вынул трубку изо рта и небрежно спросил:
– Хочешь продать свою лошадь?
Жаб опешил. Он не знал, что цыгане обожают покупать-продавать лошадей, не упуская ни малейшей возможности, а еще он не подумал о том, что цыганские таборы всегда в движении, для чего нужна тягловая сила. Ему и в голову не приходило обратить лошадь в деньги, но предложение цыгана облегчало путь к двум вещам, в которых он остро нуждался: к наличности и плотному завтраку.
– Что? – ответил Жаб. – Чтобы я продал эту чудесную молодую лошадь? О нет, об этом не может быть и речи. А кто же будет каждую неделю развозить выстиранное белье моим клиентам? Кроме того, я очень ее люблю, а она во мне просто души не чает.
– Попробуй полюбить осла, – предложил цыган. – Некоторые их любят.
