Там было еще множество подобных куплетов, но уж таких хвастливых, что неловко их и приводить. Эти – из самых скромных.
Так он шел, горланя хвалебную песнь себе, и с каждой минутой все больше раздувался от самодовольства. Однако вскоре его гордыне предстояло испытать сокрушительный удар.
Пройдя несколько миль по проселкам, он вышел на большую дорогу и, взглянув на ее далеко простиравшееся белое полотно, увидел приближавшуюся по нему крапинку, которая быстро росла, превращаясь сначала в пятнышко, потом в пузырь, потом в нечто очень знакомое, а потом до его ушей донеслась и восхитительная предупреждающая трель, так хорошо ему известная.
– Вот это да! – взволнованно воскликнул Жаб. – Вот она, настоящая жизнь, огромный мир, от которого я так долго был отлучен! Сейчас я остановлю их, моих братьев по колесу, и скормлю им небылицу из тех, что так хорошо срабатывали до сих пор; они, разумеется, согласятся меня подвезти, а тогда я их уболтаю, и, если повезет, дело кончится тем, что я въеду в Жаб-холл за рулем автомобиля! Вот уж утру я нос Барсуку!
Он решительно выступил на середину дороги, чтобы проголосовать автомобилю. Тот, сбросив скорость, стал медленно приближаться. И тут Жаб смертельно побледнел, сердце у него замерло, колени задрожали и подкосились, он сложился пополам и рухнул, почувствовав отвратительную тошноту. И было от чего: приближавшийся автомобиль оказался тем самым, который он угнал со двора гостиницы «Красный лев» в тот роковой день, когда начались все его несчастья! И люди в нем были теми же самыми, за которыми он наблюдал в кафетерии гостиницы!
Он скукожился, напоминая кучку старого тряпья на дороге, и в отчаянии забормотал:
– Ну все! Мне конец! Снова – полиция и цепи! Снова тюрьма! Снова черствый хлеб и вода! О, каким я был глупцом! А чего я хотел, если расхаживал по округе, горланя хвастливые песни и голосуя на дороге средь бела дня, вместо того чтобы спрятаться до наступления темноты, а потом незаметно пробраться к дому окольными тропинками? О, горемычный Жаб! О, злосчастный зверь!
Опасная машина подъезжала все ближе и ближе, пока не остановилась совсем рядом с ним. Два джентльмена вышли из нее и обогнули дрожащий сморщенный сгусток скорби, лежавший посреди дороги. Один из них сказал:
– О боже, как печально! Бедная старушка, кажется прачка, лишилась чувств. Наверное, от жары, а может, она сегодня еще ничего не ела. Давай перенесем ее в машину и довезем до ближайшей деревни, у нее наверняка там найдутся друзья.
Они аккуратно подняли Жаба, усадили на мягкую подушку и продолжили свой путь.
Услышав, с какой добротой и сочувствием они говорят о нем, Жаб понял, что его не узнали, и кураж начал возвращаться к нему. Он осторожно открыл сначала один, потом другой глаз.
– Смотрите, – сказал один из джентльменов, – ей уже лучше. Свежий ветерок пошел ей на пользу. Как вы себя чувствуете, мэм?
– О, благодарю вас, сэр, – слабым голосом отозвался Жаб. – Мне гораздо лучше!
– Ну и отлично, – обрадовался джентльмен. – Сидите спокойно и главное – не пытайтесь разговаривать.
– Нет, конечно, – согласился Жаб. – Я вот только подумала: если бы мне можно было сесть впереди, рядом с водителем, меня обдувало бы встречным потоком воздуха, и я бы скоро окончательно пришла в себя.
– Какая разумная женщина! – восхитился один из двух джентльменов. – Ну конечно можно.
Они заботливо пересадили Жаба на переднее пассажирское сиденье и поехали дальше.
Теперь Жаб почти совсем оправился от страха и сидел, глядя по сторонам и стараясь сдерживать дрожь, охватившую его оттого, что им снова овладевала былая страсть.
«Это судьба, – решил он. – Зачем противиться ей? Зачем бороться?» – И он повернулся к водителю.
