– Похоже, ты не понимаешь, что моя прекрасная лошадь тебе не по чину. Это лошадь благородных кровей… отчасти, не с той стороны, которая тебе видна, а с другой. В свое время она брала призы… давненько правда, но и сейчас об этом можно догадаться по ее внешнему виду, если, конечно, ты разбираешься в лошадях. Так что ни о какой продаже и речи быть не может. Но – просто так, из любопытства – сколько ты хотел мне предложить за эту прекрасную молодую кобылу?
Цыган окинул взглядом лошадь, потом – так же внимательно – Жаба, потом снова лошадь.
– По шиллингу за копыто, – коротко ответил он и отвернулся, продолжая курить и пытаясь смутить необозримый мир своим пронзительным взглядом.
– По шиллингу за копыто? – воскликнул Жаб. – Погоди, мне надо немного подумать и сообразить, сколько это будет в сумме.
Сойдя с лошади, которая продолжала пастись, он сел рядом с цыганом, стал подсчитывать на пальцах и наконец сказал:
– По шиллингу за копыто? Это составит ровно четыре шиллинга, и ни пенсом больше. О нет, я не могу продать свою красивую молодую лошадь всего за четыре шиллинга.
– Ну, тогда мое последнее слово, – сказал цыган. – Я дам тебе пять шиллингов, что на три с половиной шиллинга больше, чем стоит это животное.
Жаб глубоко и надолго задумался. Он был голоден, без гроша в кармане, по-прежнему находился далеко – насколько далеко, он не знал – от дома, и враги, вероятно, все еще искали его. Для того, кто попал в подобную ситуацию, пять шиллингов могли представлять весьма внушительную сумму. С другой стороны, эта сумма не казалась достаточной платой за лошадь. Но с третьей – ему самому лошадь досталась даром, поэтому, что бы он за нее ни выручил, это все равно будет чистая прибыль. И он твердо произнес:
– Слушай меня, цыган! Я скажу тебе, как мы поступим, и это будет
Цыган сердито поворчал, посетовал – еще, мол, несколько таких сделок, и он вылетит в трубу, – но в конце концов вытащил грязный холщевый мешочек из глубины своего брючного кармана и отсчитал шесть с половиной шиллингов в лапу Жаба. Потом он ненадолго исчез в утробе своего фургона и вернулся с большой железной тарелкой, ножом, вилкой и ложкой. После этого он накренил котелок, и в тарелку, булькая, повалило горячее, наваристое жаркое. Без сомнений, это было самое чудесное в мире жаркое, приготовленное из куропаток, фазанов, кур, зайцев, кроликов, пав, индюшек и еще много из чего. Жаб, чуть не плача, поставил тарелку на колени и стал набивать живот, раз за разом требуя добавки, но цыган не возражал. «Никогда в жизни, – думал Жаб, – я не ел такого вкусного завтрака».
«Приняв на борт» столько жаркого, сколько мог удержать в себе, Жаб встал, сказал «пока» цыгану, очень душевно распрощался с лошадью и в наилучшем расположении духа продолжил свой путь в направлении, указанном ему цыганом, прекрасно знавшим окрестности. Сейчас это был совершенно другой Жаб, решительно отличавшийся от существа, каким он являлся за час до того. Ярко сияло солнце, мокрая одежда Жаба почти высохла, в кармане у него снова были деньги, он приближался к дому, друзьям и безопасной жизни, а главным и самым замечательным было то, что он вдоволь насытился горячей, питательной едой и снова чувствовал себя большим, сильным, беззаботным и уверенным в себе.
Весело шагая по дороге, он вспоминал о своих приключениях и побегах, о том, как ему удавалось находить выход даже из самых, казалось бы, безвыходных ситуаций, и гордость и тщеславие стали снова распирать его изнутри.
– Хо-хо! – говорил он себе, задрав голову. – Какой же я умный! Нет на свете зверя, который мог бы помериться со мной умом! Враги заточили меня в тюрьму, приставили охрану, окружили надзирателями, которые глаз с меня не спускали ни днем ни ночью, но я прошел сквозь их цепь исключительно благодаря своей смекалке в сочетании с отвагой. Они гнались за мной на паровозе, полном полицейских с револьверами, но я щелкнул пальцами у них перед носом и исчез, посмеявшись над ними. Толстенная и зловредная баба швырнула меня в воду. И что? Я выплыл на берег, увел у нее лошадь и триумфально сбежал на ней, а потом продал ее за хорошие деньги и превосходный завтрак! Хо-хо! Я – красавец Жаб, великолепный и удачливый!
Самодовольство так переполняло его, что, пока он шел, то сочинил песню во славу себя, любимого, и распевал ее во всю глотку, хотя вокруг не было ни единого слушателя. Наверняка то была самая хвастливая песня, когда-либо сочиненная зверем.
