Глеб осторожно переложил Катю на своё плечо, подтягивая повыше через два одеяла, просто чтобы ей было удобно. И, кажется, так и держал всю ночь, пока она спала. И, кажется, впервые пропустил свою утреннюю тренировку.
Катя проснулась от пения какой-то одинокой птицы. Она заливалась монотонно и самозабвенно, повторяя одну и ту же трель с одной и той же интонацией с нескончаемым упорством. Катя не открывала глаза, слушая, но знала, что Глеб тоже уже не спит.
— Как тебе кажется, о чём она поёт? — спросил он.
— Мне кажется, что-то вечное. Труд — лучшее средство от тоски.
Птица снова просвистела, точно попадая в предложенный Катей стихотворный размер, и Глеб засмеялся.
— Нет, я не настаиваю. Можешь придумать что-нибудь своё, — тряслась её голова на его груди. Катя покрутила затёкшей шеей, но расставаться с плечом Глеба не хотелось.
— А говоришь, у тебя нет талантов.
— Я, кстати, хотела тебе признаться.
— Да? — удивился он. — В чём?
— Правильнее было бы спросить, когда. Но раз уж такая возможность представилась. В общем, помнишь, я говорила тебе, что отец не хотел меня знать?
— Конечно.
— И ты спросил меня: «Обидно?»
Он кивнул.
— Я ответила «нет». Так вот, на самом деле — мне обидно.
— Поэтому ты читаешь дневники отца?
— Ты заглянул? В мою тетрадь? — гневно подняла она голову.
— Должен же я был проверить, что ты там сунула мне в бардачок, — хитро улыбнулся Глеб.
— Чёрт! — Катя схватилась за нестерпимо заболевшую шею, и Глеб подвинул ей подушку, а сам лёг на бок.
— Так что там, с твоими обидами?
— А ничего, — развернулась она на спину. — Они остались. Боюсь, что это неистребимо. Хотя я, конечно, ещё даже к концу второй тетради не добралась, но туда, где дело идёт к моменту моего рождения, боюсь даже лезть.
— Почему?
— Ты знаешь, я сама тут нечаянно столкнулась с тем, что такое дети. Даже с самостоятельными можно с ума сойти, а что уж говорить про грудных.
— Это ты про свою воспитанницу?
— Да.
— Это совсем другое. Опять же, все дети разные. У Юльки вон Эдик. Так Стас в нём души не чает. Он такой классный. А свои дети так и вообще — с чужими ни в какое сравнение не идут.
— И что мне с этим делать?
— Забить. Может быть, тебе повезло именно потому, что ты без него выросла. Я вот считаю, что мне повезло.
— А ты совсем не знал своего отца?
— Нет. И никогда не хотел знать. Будь он хоть капитаном космического корабля, хоть спецагентом, хоть тем, которые «восемь ходок, семь побегов», — Глеб задумчиво накручивал на палец прядь Катиных волос. — Скажу тебе больше: появись он сейчас — я бы не стал с ним общаться. Окажись он хоть американским миллиардером, а я нищим, я бы ни копейки у него не взял.
— Нет, я не такая гордая, — улыбнулась Катя. — Я бы взяла. И приняла отца. И простила. Будь даже наоборот. Он нищий, а я миллиардерша.
— Фантазёрка ты. Сама себе напридумывала проблем.
— А твоя мама давно умерла?
— Четыре года назад, — Глеб тяжело вздохнул. — Но, оглядываясь назад, мне кажется, оно и к лучшему. Я бы разбил ей сердце. Чего я только не творил. Она и так со мной горя хапнула немало, но в последние годы я особенно отрывался.
— Ты говорил, у тебя куча родственников.
— Да уж, — чуть махнул он рукой, которой перебирал её волосы, и Катя дёрнулась. — Им всё только: помоги да денег дай.
— Помогаешь?
— Помогаю. Но, честно говоря, лучше круглой сиротой быть, чем такие родственники. В одни ворота. Мне вот эти двое балбесов и то ближе. Какими бы они ни были раздолбаями, а знаю, что ни один, ни другой — никогда не подведут. В лепёшку расшибутся. Впрочем, как и я для них. Только вот они-то, как раз, как бы трудно ни жили, а никогда ничего не просят и, тем более, не требуют. Потому что не в беде познаются друзья. А наоборот.
Он отпустил её волосы и развернулся на спину. Катя подвинулась следом.
— Я к этим сраным выборам даже все свои активы на Стаса перепишу и на Сеню, а не родственникам оставлю.
— Может, ты просто не будешь участвовать? — поднялась Катя и села, поджав под себя ноги.
— Буду, — упрямо покачал он головой. — Потому что это уже дело принципа. А только принципы делают нас людьми.
У потухшего кострища закопошились. Через запотевшие стёкла машины было плохо видно, кто. Но пора было вставать. И глядя, как Глеб натягивает штаны на голые ноги, Катя радовалась, что впереди у них ещё целый день вместе.
Этот день пролетел так быстро, что, открывая дверь в свой одинокий дом, Катя никак не могла поверить, что на этом всё.
Вот ещё только они с Юлькой готовили на костре обед. Вот только Сеня вернулся с полной пластиковой банкой рыбы. Вот только гуляли с Глебом, прыгая по скользким камням.
Он выполнил своё обещание. Ни взглядом, ни жестом, ни одним неосторожным прикосновением — ни разу её не скомпрометировал.
Наверное, поэтому с ним было так тяжело расставаться. С таким, которого она раньше не знала. Словно они начали всё сначала. Но знали при этом друг друга так хорошо, что не нуждались ни в чём лишнем. Ни в словах, ни в пояснениях, ни в реверансах.
