Ветер в кронах полностью

— Надо сказать, — сверлила её сочувствующим взглядом Карина. — Ты не можешь принимать такие решения единолично.

— Я затем и поехала, — грызла заусенец Катя. — Я поняла это только сейчас, зачем именно я поехала. Убедиться, что нет у нас ничего с Глебом. Что с лёгким сердцем, пока Андрея нет, я могу сделать аборт. И забыть об этом. Навсегда. И больше никогда не вспоминать. Потому что всё, что было до него, было до него.

— Блин, — потёрла бровь Карина. — Не думала, что когда-нибудь это скажу. Но теперь мне искренне жаль Адамова.

— Ну спасибо! — с чувством развела руками Катя. — Теперь мне стало намного легче.

— Всё же, мне кажется, ты должна ему сказать. Отцу ребёнка, — Карина встала.

— Минуту назад ты была в этом уверена, — усмехнулась Катя. — Теперь тебе уже кажется. Может, чаю попьёшь, задержишься? Глядишь, и твоё мнение изменится на противоположное. Лично я уже весь мозг себе вывернула наизнанку, обдумывая, как поступить.

— М-да, — шумно выдохнула Карина. — Но если хочешь всё оставить в прошлом, решение надо принимать быстрее. Времени осталось совсем немного.

— Может, всё же зайдёшь? — спросила Катя с надеждой.

— Правда, не могу, — покачала головой девушка. — У меня там хаски рожает. Помощь может понадобиться в любой момент. Но, знаешь, какое бы ты решение ни приняла, я пойму. В конце концов, Андрей — не маленький мальчик. Справится.

И всю дорогу до калитки Кате казалось, что именно этого Карина и хотела. Чтобы подставить Андрею своё хрупкое дружеское плечо для поддержки да утирать его слёзы на своей груди полновесного третьего размера.

Нарушая все установленные собой запреты, Катя достала из скромной стопочки в пять оставшихся отцовских тетрадей ту, что была датирована годом её рождения, и завалилась на кровать читать.

«Слушая высеры своих коллег по цеху, что дети — это зло, и что давление, которое чувствуешь, когда тебе сообщают о беременности, сродни глубоководным перегрузкам, я тихо посмеивался в тряпочку. Да, может, у кого-то от такой новости и шла из ушей кровь, а судя по решениям, которые они принимали, мозг там действительно лопался, но не у меня. Я был рад. Искренне, по-настоящему. Не той самодовольной радостью самца, от которого и в пятьдесят с лишним смогла понести самка. Не тем визгливым восторгом несостоявшегося осеменителя: «Я смог! Я смог! Мой хвостатый живчик наконец оказался настолько крут, что сделал это!» Нет, я был рад, как Иосиф, которому вручили Иисуса, потому что был уверен, что дети, они — божьи. И втайне чувствовал себя богом, потому что знал, что этот ребёнок — мой.

Я искренне надеялся, что родится девочка. И не знаю за что, клянусь, я не достоин такой чести. Может быть, авансом, но я получил свёрток, перетянутый розовой лентой. И в день, когда я увидел этот чистый удивлённый взгляд, я первый раз подумал, что в кои-то веки совершил что-то стоящее.

Я любил смотреть, как она спит. Переживал, когда, она тужилась, пачкая пелёнки. Вытирал собственные слюни, когда она самозабвенно мусолила кулак. Ненавидел, когда она краснела, надрываясь в требовательном крике. И ревновал её к материнской груди.

Всё, чего я так долго искал. Не полутона, не бледные тени, не оттенки — вся безумная палитра чувств, яркая до рези в глазах, к нелепому существу нескольких дней отроду.

Это сильно. Это отвесно. Оглушительно.