— Мы никогда об этом не говорили. Он никогда и не сказал бы правду. Но мы встречались в разных местах. Непредсказуемых, неожиданных. В Минводах у фонтанчика с питьевой водой. В Париже у Эйфелевой башни. В Москве на Параде Победы. И каждый раз это было словно нечаянно. И всегда у меня были какие-то дела: мой жених, что томился ожиданием в кафе, подруга, что тянула за рукав, деловая встреча, которую я никак не могла отменить.
— Вы ускользали, а он оставался?
— Но только когда он вдруг появился здесь, спустя много лет, я стала догадываться, что все предыдущие встречи были не случайны. А может, мне просто очень хотелось так думать.
Они шли по запущенному городскому парку.
Заросшие порослью вязов клумбы. Разрушенное здание клуба среди деревьев, отвоевавших себе всю площадь перед ним. Безносые белые статуи на выщербленных постаментах. И только мост, перекинутый через шумящую далеко под ним речушку, сиял чистотой свежих досок, не вписываясь в этот постапокалиптический пейзаж.
— У нас были очень простые отношения, — продолжила Шпиль, склонившись над железными перилами. — Мы встречались поговорить. Но не было ничего сложнее, чем эти разговоры.
Они постояли в молчании над бьющейся о камни журчащей водой и продолжили свой путь к дому Шпиль.
Пятиэтажка вынырнула из-за безликого забора какой-то базы неожиданно.
Катя отказалась зайти. Не хотелось разрушать таинственность этой необычной женщины её бытом. Прячась под грибом песочницы от надоедливой мороси, Катя осталась ждать, когда женщина принесёт что-то, предназначенное ей, дочери Великого Писателя.
— Это всё, что у меня есть, — протянула Шпиль завёрнутую в целлофановый пакет тетрадь и несколько писем. — Всё, что осталось на память о Нём.
— Так зачем же вы отдаёте это мне? — растерялась Катя, выбираясь из своего укрытия.
— Потому что тебе нужнее, — дружески похлопала Катю по плечу Шпиль, когда пакет оказался у девушки в руках. — Потому что только ты сможешь дописать ту книгу, что он так и не закончил.
— Я?! Незаконченную книгу? Но я…
— Ты так похожа на отца, — грустно улыбнулась Шпиль, приглашая Катю в обратный путь. — Он говорил, что ты пыталась заниматься всем, но никогда всерьёз не задумывалась о том, чтобы писать. Но именно это ты и умеешь.
Катя смутилась и всю дорогу пыталась вспомнить хоть какие-то подтверждения своего неожиданного таланта, в котором был уверен отец.
Разговор ушёл в сторону. Они говорили о каких-то незначительных вещах. О заброшенном парке, о том, как в жизни всё странно порой происходит. Кате было так легко со Шпиль, словно они знали друг друга всю жизнь. И очень не хотелось расставаться.
Но часы тикали, а у Кати было ещё столько дел.
— Я же никогда ничего не писала, кроме школьных сочинений, — уже стоя на автобусной остановке, вернулась Катя к теме, которая её так взволновала.
— Не чувствуй себя обязанной, — погладила её по плечу Шпиль. — И не думай больше об этом. Но, если однажды ты вдруг захочешь попробовать, знай, твой отец верил в тебя. В твой талант, в твою исключительность. Восхищался твоим лёгким характером, но всегда подчёркивал здравый ум.
— Да уж, ум у меня однозначно здравый, — улыбнулась Катя. Жаль, что она встретила эту женщину в последний день. Наверное, та смогла бы дать Кате хороший совет, что делать. Но это уже неактуально. — Спасибо, Нина Григорьевна.
— Шпиль, — тепло улыбнулась женщина. — Для тебя я тоже — просто Шпиль.
— Спасибо, Шпиль! За всё, что вы для него сделали.
— Я там написала тебе свой номер телефона и электронную почту. Пиши, звони, если что-то ещё захочешь спросить.
— Обязательно. Спасибо, — обняла её Катя.
— Что бы ты ни сделала, помни, он всегда гордился тобой, — похлопала её по спине на прощание Шпиль. И были ли это слова отца или их сказала сама Шпиль, было уже неважно. Это были именно те слова, что Катя хотела услышать.
— Я обязательно напишу, — запрыгнула в автобус Катя.
Уже через закрытую дверь она видела, как Шпиль открыла зонтик. И, провожая глазами одинокую фигурку, подумала, что если та сейчас растает в воздухе, то Катя даже не удивится.
Она была вне времени и вне пространства. Над суетой повседневности, но ближе, чем в облаках. Земная, но нереальная. Из плоти и крови, но для отца — живущая только в мечтах. Он слышал её в шелесте листьев. Он видел её зелени крон.
Недоступная. Непостижимая.
Единственная женщина, которую он любил.
В очереди за документами к очень неторопливому специалисту пришлось отстоять так долго, что, заключая договор на оказание риэлтерских услуг, Катя ежесекундно посматривала на часы.
К тому моменту как она наконец оказалась дома, её состояние правильно было бы назвать — близкое к истерике. И только в третий раз, заново упихав свой чемодан, она села на диван, чтобы собрать в кучу свои скачущие, как кузнечики, мысли, и поняла, что срывается на слёзы не из-за спешки.
От её железобетонного спокойствия не осталось и следа. И какое-то бесприютное одиночество терзало грудь. Оставленная всеми, забытая, потерянная, она больше не была уверена, что хочет уезжать.
