— И деньги, пожалуйста, оставьте на нужды библиотеки, — решилась Катя и кинулась за коробкой.
Она аккуратными стопочками выкладывала на конторку почти не тронутые временем томики. А библиотекарь ещё более бережно брала в руки каждый и перелистывала страницы за верхний уголок.
Книге на пятой она посмотрела на Катю так внимательно, что дарительнице стало не по себе. А пролистав ещё две, грустно улыбнулась и сказала:
— Так и знала, что он их не читал.
Катино сердце оборвалось.
«Не может быть! — разглядывала она женщину, позабыв все приличия. — Высокая. Стройная. Худая. Строгая».
— Вы же Катерина? — первой нарушила молчание библиотекарь и улыбнулась.
— А вы?
— Я — Шпиль, — она улыбнулась ещё шире и, сложив очки, снова повесила их на грудь. — На самом деле Нина Григорьевна. Но Великий Писатель звал меня Шпиль.
— А почему так? — совершенно заворожённая её обаянием, спросила Катя.
— «Как чудно город изукрашен! Шпили его церквей и башен… Уходят в небо, пышны в нем…» — продекламировала женщина. — Это Некрасов о Санкт-Петербурге. Но история моего прозвища более прозаична. Я как-то поделилась, что со старших классов из-за роста и худобы меня прозвали Шпала. А Он ответил, что с точки зрения пространственно-временной ориентации — это некорректно. Что тогда уж я — шпиль. И с тех пор так меня и звал.
— Это же вы поставили отцу памятник?
— Я. Но заказал Он его сам.
— Расскажите мне о Нём? — сделала Катя упор на последнее слово, как и Нина Григорьевна, произнося местоимение, как имя.
— А стоит? — чуть склонила голову набок Шпиль. — Великий Писатель пожелал остаться неразгаданным. Но, между нами, в тайне он всегда надеялся, что вы захотите знать. И у меня есть кое-что для вас, — сообщила она заговорщицки. — Прогуляетесь со мной?
— Конечно, — с радостью согласилась Катя и посмотрела на часы. Стрелки едва доползли до одиннадцати. — Правда, в пять у меня автобус. Но у нас ещё полно времени.
— Я вас не задержу. Я живу здесь недалеко, через парк, — показала Шпиль рукой в окно и, вздохнув, бережно переложила оставшиеся книги с конторки на стол и погладила. — В то время я работала в букинистической лавке. И Он часами ковырялся в моих развалах. Ни слова не говоря. Делая вид, что увлечён только книгами. И всегда покупал только одну. И я знала, почему. Чтобы на следующий день прийти снова. Он думал, я его не узнала.
Она коротко глянула на Катю и ушла в сторону подсобки. И вернулась в распахнутом плаще, с зонтом и маленькой сумочкой на сгибе локтя.
И Кате показалось, что пространственно-временной континуум очередной раз оказался в отношении неё не прав. Эта женщина не могла принадлежать ни времени, ни пространству. Она словно существовала над ним, вне категорий. И на булыжной мостовой Санкт-Петербурга, и на выщербленном асфальте Острогорска, и в девятнадцатом веке, и в двадцать первом, как есть, с этим зонтом-тростью и в бежевом плаще, она смотрелась бы органично.
— Как вам наш климат? — спросила Шпиль на улице, решая, стоит ли ради этой мелкой мороси открывать зонт.
— Он прекрасен, — улыбнулась Катя, присоединяясь к её неторопливому шагу. — За исключением тех нескольких дней, когда я чуть не сварилась заживо.
— Я тоже не уважаю жару.
— Мне сказали, здесь лучше всего в сентябре.
— Мне больше нравится, когда выпадает первый снег. Море в снегу — не видела ничего более красивого и волнующего, — она улыбнулась Кате, тонко почувствовав сожаление, что Кате это увидеть, наверное, не суждено. — Уверена, что в вашей жизни и без моря в снегу будет масса всего куда более интересного.
— А как вы познакомились с отцом?
— Как же давно это было, — остановилась Шпиль, задумавшись. — И что это было? Лекция по литературному мастерству? На мне была ужасная жёлтая кофточка.
— Похожая на желток магазинного яйца? — спросила Катя и невыносимо пожалела, что не дочитала.
— Так и знала, что он это где-нибудь опишет, — хмыкнула Шпиль и продолжила идти.
— Он вёл дневники.
— Да, он не мог не писать, — развела она руками и запнулась. — Ох! Вот, например.
Шпиль оглянулась посмотреть, обо что споткнулась.
— Вот для нас с вами это — просто камень. А для него — осколок той кары Сизифа, брошенный нам под ноги, чтобы напомнить, что не следует пытаться обмануть смерть, — произнесла она утрировано высокопарно. — Или что надо смотреть под ноги, чтобы её нечаянно не приблизить. В зависимости от того, в каком настроении проснулся.
— Вы часто общались? — улыбнулась Катя её иронии.
— Очень редко. И это было жизненно необходимое условие для общения с ним. Даже не потому, что у меня был муж, дочь, семья. А потому, что Великий Писатель не выносил никого, кроме себя. Он и себя-то с трудом терпел.
— Не знаете, почему он сюда переехал?
— Мне очень трудно ответить тебе на этот вопрос. Если я скажу, что знаю, то совру. И если «не знаю», то тоже покривлю душой.
— Почему?
— Потому что, мне кажется, что он приехал из-за меня. Но это так заносчиво и самоуверенно, что я бы не посмела назвать вслух такую сомнительную причину.
— И всё же вам так кажется.
