— А про подарок… Я иду к нему работать. Чем не подарок? — фыркнул он.
— О, какое самомнение, — хмыкнул Хил. — Ты такой подарок, что впору вешаться, даже с учетом рабочих способностей. Но думаю, ты в курсе. Так что рассказывай. Или у вас просто не принято?
— У меня не было времени купить подарок. Да и Мартину сложно что-то выбрать, как и мне. Проще подарить пятьсот баксов, и пусть покупает, что хочет, — Эштон застегнул верхнюю пуговицу на рубашке и удовлетворенно кивнул, довольный своим видом.
— Ты ведь не потащишься на улицу с мокрой головой? — спросил Виктор.
— Только до машины, — пожал плечами Эштон. — У меня нет шапки, так что выбора уже нет.
— Нужно было раньше беспокоиться о прическе, — хмыкнул Хил, запомнив на будущее напоминать парню и о таких вещах. — Перекусить не хочешь?
— Нет, я ел за полчаса до твоего приезда. И когда готовил, даже ничего не сжег, — фыркнул парень, поворачиваясь к мужчине. — Я готов. Ты допил чай?
Виктор изобразил удивленную улыбку и качнул головой.
— Еще пара месяцев, и ты тоже сможешь встречать меня ужином, — прокомментировал он, поднимаясь. — Допил. Пошли.
Натягивая куртку, Эштон весьма выразительно посмотрел на любовника.
— Да, конечно. Именно из-за этого я трахаюсь с плитой уже почти два месяца. Чтобы готовить тебе ужин. Может, еще и фартук мне купишь? Хотя нет, фартук — это моя эротическая фантазия, — он закончил очередным фырканьем, взял сигареты со стола, телефон и первым пошел к двери.
— И именно поэтому я тебе его куплю, — отозвался Виктор, следуя за любовником. — Не забудь накинуть капюшон.
— Ну, мааам, — закатил глаза Эштон и протянул свой ключ Виктору. — Возьми, могу потерять.
Хил фыркнул, но без особого энтузиазма.
— Окей. Что еще взять?
— Меня, — нагло улыбнулся Эштон, хлопая по плечу любовника. — Не переживай. Я не собираюсь упиваться в хлам, просто принимаю меры предосторожности на всякий случай.
— Я тебе это устрою, — скопировал улыбку Виктор, но хлопнул не по плечу, а гораздо ниже.
— Буду дома. Ты позвони мне, сам не садись за руль, хорошо?
— Мы едем на моей машине и она потом будет у тебя. За рулем какой машины ты меня представляешь? И раньше от подобного ты меня не предостерегал, — хмыкнул Эштон.
— На любой машине дружков Мартина, например. С фразой “дай порулить, я отлично вожу”.
Вы ведь планируете потом в Руно. И не факт, что додумаетесь до такси. Не умаляю твоих способностей, — сразу пояснил Хил, — просто хочу быть уверен, что ты не вляпаешься без меня. Ты ведь уже отдал мне карту, предосторожность без моего напоминания, я приятно удивлен. Прояви еще немного предупредительности — позвони мне или вызови такси.
— Ты слишком много переживаешь. И думаешь, — поморщился Эштон, выходя на улицу и набрасывая на голову капюшон. Было действительно холодно и парень поежился. — Там не все такие отморозки, как я. Есть более адекватные люди. И я позвоню, — он подошел к машине и положил ладонь на ручку, ожидая, когда Виктор разблокирует двери.
— Странно, что ты еще не привык к этому, — пожал плечами мужчина, принимая обещание, и вместо того, чтобы разблокировать дверь, кинул ключи Эштону.
— Сам.
— Отлично, — просиял тот. У него были мысли в голове по поводу просьбы самому вести, но просить не стал. Объяснить причину не мог. В конце концов, это была его машина.
И, сев, он понял, как скучал по ней. За рулем машины Виктора было совершенно не так.
Хил ключи отдал по двум причинам. Первой была память о том, как парень любит водить, и о том, что в последнее время сделать ему этого не доводилось. А второй причиной был глаз, с которым водить действительно было много сложнее, и раз есть возможность сплавить руль, то Виктор хотел этим воспользоваться.
— Хорошо, что ты рад, — прокомментировал мужчина, пристегиваясь и прикрывая глаза. — Трогай, родной.
— Откуда у вас с Николсоном любовь к этому обращению? — спросил Эштон, заводя машину и ожидая около минуты, пока двигатель хоть немного прогреется. Конечно, машина не простояла на морозе полночи, да и мороза как такового не было, но Эштон слишком любил машину, чтобы хоть как-то измываться над ней.
Виктор пожал плечами, а потом протянул руку, чтобы взъерошить парню волосы и немного потянуть пряди — давно так не делал и теперь с удовольствием прогнулся под привычку, когда выпала возможность. Словно затянулся после перерыва.
— Не знаю, — ответил Хил, спустив кисть и чуть помассировав шею, и убрал руку, вытирая влагу с волос о салфетку из бардачка. — Не помню, кто первый использовал и кто от кого набрался. Но Николсон так именует всех, используя как универсальное обращение, вместо, например, “приятель” или “чувак”; а я — более узко. Даже совсем узко, можно сказать.
Эштон чуть опустил голову, давая больший простор для массажа, но когда рука с его шеи исчезла, то выпрямился, более внимательно следя за дорогой — слишком помнилась еще авария.
— Меня от этого “родной” из-за Николсона передергивает, — сказал он, поворачивая на трассу. — Да и вообще, я до сих пор не могу понять, с чего вдруг _ты_ используешь _такие_ слова в речи.
