— “Такие” это какие? — уточнил Виктор. — Почему тебе так странно это?
— Это уменьшительно-ласкательные, — ответил Эштон. — Просто ты на первый взгляд не казался человеком, который употребляет подобные словечки. Когда я с тобой знакомился, ты казался мне крайне мрачным типом. Впрочем, я не сильно ошибся. Но я тебе уже, кажется, об этом говорил.
— Уменьшительно-ласкательные — это “котенок”, “милый” и прочая ересь слюнявого типа, — отозвался Хил почти беспристрастно, но с каплей затаенности — не любил пояснять такие вещи и приближал этот процесс к чему-то интимному по неловкости целенаправленного обучения. Но рассказывал, не отмахиваясь — хотел рассказать.
— Я такие действительно не использую и не люблю слышать в свою сторону. “Родной” — мое единственное обращение кроме имени, и я не считаю его уменьшительным. Это категория людей среди окружения, не меньше, а то и больше. У Николсона — уменьшительное (по большей части), у меня — не в общепринятом смысле. Или не только в нем.
— Николсона ты тоже “родным” называешь? Он-то для тебя явно самый близкий человек, — это было сказано с каплей ревности, но Эш понимал, что его отношения и отношения Виктора с Николсоном совершенно разные. И сравнивать их по меньшей мере глупо.
— Язык не поворачивается, — вполне честно ответил Виктор, тем не менее скрыв за сказанным специфику их с Киром отношений. При дружбе и открытости, назвать Николсона близким — если брать душевные категории — Хил вряд ли бы смог. Эштон был близким, но зато до Кира ему все равно было очень далеко. Обращение, конечно, проскальзывало, но уже в чисто Николсоновских обращениях, без подтекстов.
— Кир, кстати, некоторое время говорил “радость моя”, а не “родной”.
— Я уже представляю, как это от него звучало, — проговорил Эш, достав сигареты из кармана, привычно закуривая. Проблем за рулем от этого никогда не возникало. — У него все звучит специфично. И все его эти байки… Сколько в них правды, а сколько утрированности, боюсь, даже он не знает, слишком сильно увлекается. Но мне нравится в нем одно — он знает хорошо тебя, — пришла его очередь для честных признаний.
— От него это звучало язвительно обычно, — хмыкнул Виктор, а потом покосился на Эштона:
— То есть у меня спросить нельзя? Нужно у него уточнять?
— О некоторых вещах тебя нельзя спрашивать — лучше сразу идти к твоим друзьям. Сам же отправлял меня, когда мы были на вашей войне краснокожих, — поджал губы Эштон. — Правда, от Николсона тоже толку не так уж много. Он говорит слишком размыто, что приходится рыться во всем том, что он сказал, чтобы понять суть сказанного. Как с его фразой о том, что ты любишь меня или о кактусах. В общем, думаю, тебе меня не понять. Но защищать ты его все равно будешь.
Они уже въехали в черту города — Эштон гнал, как обычно, превышая все разумные пределы допустимых скоростей.
— Отправлял, — кивнул Виктор с легким недоумением, — где сам не мог объяснить. Но это не повод спрашивать у него обо всем остальном. Тем более, если от него не так много толку. Зачем?
— Потому что мне кажется, что на те вопросы, которые мне иногда хочется задать, ты не ответишь, — пожал плечами Эштон.
— Когда кажется… — начал Виктор, но только фыркнул, не закончив фразу, и покачал головой. — На какие, например?
— Многие. Не знаю, сейчас не вспомню. Про те же фобии, например, — Эш завернул в сторону дома Мартина, остановился возле подъезда. Глушить двигатель не стал. — Давай не сейчас, не хочу грузить себя перед весельем, — он кивнул в сторону подъезда.
— Хорошо, — кивнул Виктор, вполне принимая неуместность темы.
— Давай, удачи, постарайся не вляпаться ни во что, — занимать водительское сидение Хил не спешил.
— Хорошо, мам, — фыркнул Эш. Подумав, он быстро потянулся к Виктору, тронул губами его губы и также быстро отстранился. — Я позвоню, как соберемся ехать в Руно.
Он выскользнул из машины и бодрой походкой направился к подъезду.
Веселье в квартире Мартина было уже в полном разгаре. Конечно, официально вечеринка начиналась только сейчас, но все знали, что приходить можно и раньше — Мартин против не был, считая, что веселье откладывать нельзя. Особенно, в свой день рождения.
— О, какие люди вышли из плена белых палат, — Мартин встретил его на самом входе, с коктейлем в руке и сигаретой в пальцах той же руки. Приобняв в явно не слишком трезвом порыве приятеля за плечи, он подтолкнул его в сторону бара. — У нас сегодня за барной стойкой сам Джексон. Помнишь Джексона?
Эштон пересекся взглядом с прошлым барменом Руно, успевшего стать легендой в определенных кругах. От него люди всегда уходили с пустым кошельком и счастливые.
— Рад видеть, — улыбнулся Эш, пожимая руку еще одному знакомому. — А ты что тут делаешь да еще и за барной стойкой? Разве Мартин сюда не развлекаться приглашал?
— Работа — праздник для меня. Ну что, твой любимый маракеш или что по-убойнее? — Джексон подмигнул Эшу, припоминая его вкусы.
— Давай маракеш, — кивнул тот. — Как Вегас? Слышал, что тебя туда переманили за очень крупную сумму.
