— Что это за «черная рука!» — гнвно воскликнулъ Хуанонъ. — Онъ претерплъ гоненіе и судъ, потому что его обвинили въ томъ, что онъ членъ этого общества, а онъ не иметъ ни малйшаго понятія о немъ. Цлые мсяцы провелъ онъ въ тюрьм съ другими несчастными. Ночью его выводили изъ тюрьмы для допроса, сопровождаемаго истязаніями въ темномъ одиночеств полей. Еще теперь у него на тл немало рубцовъ отъ тогдашнихъ ударовъ и тогдашняго жестокаго избіенія. Но хотя бы его убили, онъ не былъ бы въ состояніи отвтить по желанію своихъ палачей. Онъ зналъ объ обществахъ и союзахъ для самозащиты поденщиковъ и для сопротивленія угнетенію господъ; онъ состоялъ ихъ членомъ; но о черной рук, о террористическомъ обществ съ кинжалами и дикой местью, онъ не слышалъ ни одного слова. А въ доказательство существованія такого обшества могло быть приведено только одно единственное убійство. И вотъ изъ-за него казнили нсколькихъ рабочихъ и сотни изъ нихъ гноили, какъ и его, по тюрьмамъ, заставляя ихъ переноситъ мученія, вслдствіе которыхъ нкоторые лишились даже жизни.
Хуанонъ замолкъ, и вс кругомъ него погрузились въ невеселое раздумье. Въ глубин комнаты женщины, сидя на полу, съ юбками округленными, какъ шапки большихъ грибовъ, разсказывали сказки или же передавали другъ другу о разныхъ чудесныхъ исцленіяхъ, благодаря чудотворнымъ иконамъ.
Надъ смутнымъ гуломъ разговоровъ поднималось тихое пніе. Это пли цыгане, продолжавшіе наслаждаться необычайнымъ своимъ ужиномъ. Тетка Алкапаррона достала изъ-подъ большого своего платка бутылку вина, чтобы отпраздновать свою удачу въ город. Дтямъ досталась небольшая доля его, но веселье овладло ими… Устремивъ глаза на мать, которою онъ сильно восхищался, Алкапарронъ плъ подъ аккомпаниментъ тихаго хлопанья въ ладоши всей его семьи. Онъ ррервалъ свое пніе, чтобы высказать матери то, что ему только что пришло на умъ:
— Мама, какъ несчастны мы, цыгане! Они, испанцы, изображаютъ собою все; и королей, и губернаторовъ, и судей, и генераловъ; а мы, цыгане, мы — ничто.
— Молчи, сынокъ, зато никто изъ насъ, цыганъ, не былъ ни тюремщикомъ, ни палачомъ!.. Продолжай псни, спой еще что-нибудь.
И пніе, и хлопанье въ ладоши началось вновь. Одинъ поденщикъ предложилъ стаканъ водки Хуанону, но онъ отказался.
— Это-то и губитъ насъ, — сказалъ онъ поучительнымъ тономъ. — Проклятое питье!
И Хуанонъ сталъ предаватъ анаем пьянство. Эта несчастные люди забываютъ обо всемъ, лишь только они напьются. Если они когда-нибудь возстанутъ, то, чтобы ихъ побдить, богачамъ придется лишь открыть для нихъ безплатно свои винныя лавки.
Многіе изъ присутствовавщихъ протестовали противъ словъ Хуанона. Что же длатъ бдняку, какъ не пить, чтобы забыть свою нужду и горе? И прервавъ молчаніе, многіе заговорили сразу, высказывая свой гнвъ и недовольство. Кормятъ ихъ съ каждымъ днемъ все хуже: богатые злоупотребляютъ своей силой и тмъ страхомъ, который они сумли внушитъ бднякамъ и укрпить въ нихъ.
Только въ періодъ молотьбы имъ даютъ гороховую похлебку, во все же остальное время рода они получаютъ хлбъ, одинъ лишь хлбъ, и тотъ во многихъ мстахъ въ обрзъ.
Старикъ Сарандилья вмшался въ разговоръ. По его мннію хозяева могли бы все устроить къ лучшему, еслибъ они хотъ нсколько сочувствовали, бднымъ и выказали бы милосердіе, побольше милосердія.
Сальватьерра, безстрастно слушавшій рчи поденщиковъ, теперь взволновался и прервалъ свое молчаніе, услыхавъ слова старика, Милосердія! Для чего? Чтобы удержать бдняковъ въ ихъ рабств, въ надежд на т крохи, которыя имъ бросаютъ и которыя на нсколько мгновеній утоляютъ ихъ голодъ и способствуютъ продленію ихъ порабощенія. Милосердіе нимало не способствуетъ тому, чтобы сдлать человка боле достойнымъ. Оно царитъ уже девятнадцать вковъ; поэты воспваютъ его, считая его божественнымъ дыханіемъ, счастливые провозглашаютъ его одной изъ величайшихъ человческихъ добродтелей, а міръ остается все тмъ же міромъ неравенства и несправедливости. Нтъ, эта добродтель одна изъ самыхъ ничтожныхъ и безсильныхъ. Она обращала къ рабамъ слова, исполненныя любви, но не ломала ихъ цпи; предлагала кусокъ хлба современному невольнику, но не позволяла себ бросить ни малйшаго упрека противъ того общественнаго строя, который присуждалъ этого невольника къ голоданію на весь остатокъ его жизни. Милосердіе, поддерживающее нуждающагося лишь одно мгновеніе, чтобы онъ нсколько окрпъ, является столь же добродтельнымъ, какъ и та крестьянка, которая кормитъ куръ на своемъ птячьемъ двор и заботится о нихъ до той минуты, когда она ихъ завклетъ, чтобы състь.
Эта тусклая добродтель ничего не сдлала, чтобы завоевать людямъ свободу. Только протестъ разорвалъ цпи древняго раба, и онъ же сломитъ оковы современнаго пролетарія. Одна лишь соціальная справедливость можеть спастаи людей.
— Все это прекрасно, донъ-Фернандо, — сказалъ старикъ Сарандилья. — Но бдные нуждаются въ одномъ, въ надл землей, чтобы жить, а земля — собственностъ хозяевъ.
Сальватьерра вспыльчиво отвтилъ, что земля ничья соботвенностъ, она принадлежитъ тмъ, кто ее воздлываетъ.
