Она тоже изъ деревни, какъ и ея отецъ, и желаетъ оставаться въ деревн. Ее не пугаетъ образъ жизни на мыз. Сейчасъ видно, что въ Матансуэл нть хозяйки, которая бы сумла превратитъ квартиру надсмотрщика въ «серебряное блюдо». Привыкшій къ безпорядочному существованію контрабандиста и къ заботамъ о немъ той старой женщины на мыз, онъ тогда пойметъ лишь что такое хорошая жизнь. Бдняжка! По безпорядку его одежды она видитъ, какъ нужна ему жена. Вставать они будуть съ разсвтомъ: онъ, — чтобы присмотрть за отправкой въ поле рабочихъ, она — чтобы приготовить завтракъ и держать домъ въ чистот этими вотъ руками, данными ей Богомъ, ни мало не пугаясь работы. Въ деревенскомъ своемъ наряд, который такъ идетъ къ нему, — онъ сядетъ верхомъ на коня, со всми пришитыми на мсте путовицами, безъ малйшей дырки на штанахъ, въ рубах снжной близны, хорошо проглаженной, какъ у сеньорито изъ Хереса. А возвращаясь съ поля домой, мужъ встртитъ жену у воротъ мызы, одтую бдно, но чисто, словно струя воды; хорошо причесанную, съ цвтами въ волосахъ и въ передник ослпительной близны. Олья[2] ихъ будетъ уже дымиться на стол. А готовитъ она вкусно, очень вкусно! Отецъ ея трубитъ объ этомъ всюду и всмъ. Весело пообдаютъ они вдвоемъ, съ пріятнымъ сознаніемъ, что сами заработали себ свое пропитаніе, и онъ снова удетъ въ поле, а она сядетъ за шитье, займется птицами, будетъ мсить хлбъ. Когда же стемнетъ, они, поужинавъ, лягутъ спать, утомленные работой, но довольные проведеннымъ днемъ, и заснутъ спокойно и пріятно, какъ люди потрудившіеся и не чувстующіе угрызеній совсти, потому что никому не сдлали зла.
— Подойди-ка ближе сюда, — страстно заговорилъ Рафаэль. — Ты еще не все хорошее перечислила. У насъ потомъ явятся дти, хорошенькія малютки, которыя будутъ бгать по двору мызы.
— Молчи, каторжникъ! — воскликнула Марія де-ла-Лусъ. — Не забгай такъ далеко впередъ, а то еще грохнешься на землю.
И оба замолчали, — Рафаэль, — улыбаясь, при вид густой краски, залившей лицо его невсты, въ то время какъ она одной изъ маленькихъ своихъ ручекъ угрожала ему за его дерзость.
Но юноша не могъ молчать и съ упорствомъ влюбленнаго заговорилъ снова съ Маріей де-ла-Лусъ о своихъ терзаніяхъ, когда онъ только что отдалъ себ отчеть въ пылкомъ своемъ чувств къ ней.
Впервые онъ понялъ, что любитъ ее, въ страстную недлю, при вынос плащаницы. И Рафаэль смялся, такъ какъ ему казалось забавнымъ, что онъ влюбился въ такой обстановк: — во время процессіи шествія монаховъ разныхъ орденовъ, при колыханіи хоругвей, и звувовъ кларнетовъ и мавританскихъ барабановъ.
Процессія проходила въ поздніе ночные часы по улицамъ Хереса среди унылаго безмолвія, точно весь міръ долженъ былъ умереть, и онъ держа шапку въ рукахъ, съ сокрушеніемъ сердда смотрлъ на процессію, волновавшую ему душу. Вскор, во время одной изъ осталовокъ ея, какой-то голосъ прервалъ молчаніе ночи, голосъ, заставившій плакать суроваго контрабандиста.
— И это была ты, дорогая; это былъ твой золотой голосъ, сводившій съ ума людей. — «Она дочъ приказчика изъ Марчамало», — говорили подл меня. «Да будутъ благословенны ея уста — это настоящій соловей!» Грусть сжала мн сердце, я самъ не знаю почему, и я увидлъ тебя среди твоихъ подругъ, такую прекрасную, словно святую, поющую saeta[3] со сложенными руками, устремивъ на изображеніе Христа твои большіе глазища, казавшіеся зеркалами, въ которыхъ отражались вс свчи процессіи. И я, игравшій съ тобой въ дтств, подумалъ, что это не ты, а другая, что тебя подмнили; и я почувствовалъ боль въ сердц, словно меня рзнули ножомъ. Я посмотрлъ съ завистью на Христа въ терновомъ внц, потому что ты пла для Hero и смотрла на Hero во вс свои глаза. И чуть было я не сказалъ Ему: «Сеньоръ, окажите милость бдняку и уступите на короткое время мн свое мсто на крест. Пустъ увидятъ меня на немъ, съ пригвожденными къ кресту руками и ногами, лишь бы только Марія де-ла-Лусъ пла мн своимъ ангельскимъ голосомъ».
— Сумасшедшій! — сказала смясь молодая двушка, — Краснобай! Вотъ какъ ты мн туманишь голову съ этой твоей ложью, которую ты придумываешь!
— Потомъ я опять услышалъ тебя на площади de la Carcel. Бдняжки арестанты, сидя за ршотками, точно какіе-то хищные зври, пли Христу очень грустныя saetas, въ которыхъ рчъ шла объ ихъ оковахъ и горестяхъ, о плачущихъ матеряхъ, и о дтяхъ, которыхъ они не могутъ обнять и поцловать. А ты, сердце мое, отвчала имъ съ площади другими saetas, столь сладостными, какъ пніе ангеловъ, прося Бога смиловаться надъ несчастными. Тогда я поклялся, что люблю тебя всей душой, что ты должна принадлежать мн, и я испытывалъ желаніе крикнть бднягамъ за ршотками: «До свиданія, товарищи; если эта женщина не любитъ меня, я совершу что-либо ужасное: убью кого-нибудь, и въ слдудещемъ году и я буду птъ въ тюрьм вмсте съ вами псню распятому Христу въ терновомъ внц».
— Рафаэль, не будь извергомъ, — сказала двушка съ нкоторымъ страхомъ. — He говори такихъ вещей; это значило бы искушать милосердіе Божіе.
