Эта суббота выдалась у него очень трудная. Многіе изъ поденщиковъ и поденщицъ пожелали провести воскресенье въ своихъ селахъ, въ горахъ, и просили выдать имъ разсчетъ за недлю, чтобы передать деньги семьямъ своимъ. Можно было сойти съ ума, сводя счеты съ этими людьми, которые вчно считаютъ себя обманутыми. Притомъ ему еще пришлось позаботиться о плохихъ сменахъ; перетряхнуть ихъ и принять другія мры съ помощью Сарандильи. Затмъ у него явились подозрнія на счетъ рабочихъ съ пастбищъ, такъ какъ выжигая уголь, они наврное обкрадываютъ хозяина. Однимъ словомъ, онъ не прислъ ни минуты въ Матансуэл и лишь посл двнадцати часовъ ночи, когда въ людской потушили огни оставшіеся тамъ поденщики, онъ ршился предпринятъ свое путешествіе. Какъ только разсвтетъ, онъ вернется на постоялый дворикъ, сядетъ тамъ верхомъ и сдлаетъ видъ, будто сейчасъ пріхалъ изъ Матансуэла и явится на виноградникъ, чгобы крестный не подозрвалъ, какъ онъ провелъ ночь.
Посл этахъ объясненій оба хранили молчаніе, держась за ршетку окна, но такъ, что руви ихъ не дерзали встртиться. И они пристально смотрли другъ на друга, при мерцающемъ свт звздъ, придававшемъ ихъ глазамъ необычайный блескъ. Рафаэль первый прервалъ молчаніе.
— Теб нечего сказать мн? Посл того, какъ мы цлую недлю не видлись, ты точно дурочка, смотришъ на меня во вс глаза, будто я дикій зврь.
— Что же мн говорить теб, разбойнцвъ?… Сто я тебя люблю, что вс эти дни я провела въ тоск, самой глубокой, самой мрачной, думая о моемъ цыган.
И двое влюбленныхъ, вступивъ на покатый путь страсти, убаюкивали другъ друга музыкой своихъ словъ, съ многорчивостью, свойственной южнымъ испанцамъ.
Рафаэль, ухватавшись за ршетку окна, дрожалъ отъ волненія, говоря съ Маріей де-ла-Лусъ, точно его слова исходили не изъ его устъ, и возбуждали его сладкимъ опьянніемъ. Напвы народныхъ романсовъ, гордыя и нжныя слова любви, слышанныя имъ подъ аккомпаниментъ гитары, смшивались въ томъ любовномъ молебствіи, которое онъ вкрадчивымъ голосомъ шепталъ своей невст.
— Пусть вс горести жизни твоей обрушатся на меня, свтъ души моей, а ты познай одн лишь ея радостіи. Лицо твое — лицо божества, моя хитана[1]; и когда ты смотришъ на меня, мн кажется, что младенецъ Христосъ глядитъ на меня своими дивными глазами… Я желалъ бы быть дономъ Пабло Дюпономъ со всми его бодегами, чтобы вино изъ старыхъ бурдюковъ, принадлежавшихъ ему и стоющихъ многія тысячи песетасъ пролить у ногъ твоихъ, и ты бы встала своими прелестными ножками въ этотъ потокъ вина, а я сказалъ бы всему Хересу: «Пейте, кабальеросы, вотъ гд рай!» И вс бы отвтили: «Ты правъ, Рафаэль, сама Пресвятая Два не прекрасне ея». Ахъ, дитя! Еслибъ ты не полюбила меня, на твою долю выпала бы горькая судьба. Теб пришлось бы идти въ монахини, потому что никто не дерзнулъ бы ухаживатъ за тобой. Я бы стоялъ у твоихъ дверей, и не пропустилъ бы къ теб и самого Господа Бога.
Марія де-ла-Лусъ была польщена свирпымъ выраженіемъ лица ея жениха при одной лишь мысли, что другой мужчина могъ бы ухаживать за ней.
— Глупый ты! Вдь я же люблю одного лишь тебя! Мой мызникъ околдовалъ меня, и я — какъ ждутъ пришествія ангеловъ, — жду той минуты, вогда я переберусь въ Матансуэлу, чтобы ухаживать за моимъ умницей надсмотрщикомъ!.. Ты вдь знаешь, что я могла бы выйти замужъ за любого изъ этихъ сеньоровъ въ контор, друзей моего брата. Наша сеньора часто говоритъ мн это. А въ иной разъ она уговариваетъ меня идти въ монахини, и не изъ числа иростыхъ, а съ большимъ приданымъ, и общаетъ взять на себя вс расходы. Но
— Да будутъ благословенны твои уста! Продолжай, дитя; ты возносишь меня на небо, говоря тажія рчи! Ничего ты не потеряешь, отдавъ мн свою любовь. Чтобы теб жилось хорошо, я на все пойду; и хотя крестный и разсердится, лишь только мы поженимся съ тобой я опять займусь контрабандой, чтобы наполнитъ теб передникъ червонцами.
Марія де-ла-Лусъ запротестовала съ жестомъ ужаса. Нтъ, этому не быватъ никогда. Еще теперь она волнуется, вспоминая ту ночь, когда онъ пріхалъ къ нимъ, блдный, какъ мертвецъ, и истекающій кровью. Они будуть счастливы, живя въ бдности, и не искушая Бога новыми приключеніями, которыя могутъ стоитъ ему жизни. Къ чему имъ деньги?
— Всего важне, Рафаэль, лишь одно: любить другъ друга, — и ты увидишь, солнце души моей, когда мы съ тобой будемъ жить въ Матансуэл, какую сладкую жизнь я устрою теб.
