— Презирай меня, сколько хочешь: молодежь не понимаетъ нкоторыхъ вещей; вамъ не трудно сохранить себя чистыми, и отъ этого никто не пострадаетъ, кром васъ самихъ… Притомъ же, другъ мой, я ни мало не раскаиваюсь въ такъ называемомъ моемъ ренегатств. Вдъ я разочарованный… Жертвовать собой для народа?… Стоитъ онъ этого!.. Я половину своей жизни провелъ бснуясъ отъ голода и ожидая la gorda[4]. Ну, скажи-ка мн по правд, когда на самомъ дл возставала наша страна? когда у насъ была революція? Единственная, настоящая, произошла въ 1808 г., и если тогда страна возстала, то оттого лишь, что у нея отняли нсколькихъ принцевъ и инфантовъ, — глупцовъ по рожденію и злыдней по наслдственному инстинкту. А народъ проливалъ свою кровь, чтобы вернуть себ этихъ господъ, отблагодарившихъ его за столь многія жертвы, посылая однихъ въ тюрьму и вздергивая другихъ на вислицы. Чудесный народъ! Иди и жертвуй собой, ожидая чего-либо отъ него. Посл того у насъ уже не было больше революцій, а только одни лишь военные пронунсіаменто, или мятежи изъ-за улучшенія положенія и личнаго антагонизма, которые, если и привели къ чему-нибудъ, то лишь только косвенно, оттого, что ими завладвало общественное мнніе. А такъ какъ теперь генералы не длаютъ возстаній, потому что у нихъ есть все, что они желаютъ, и правители, наученные исторіей, стараются обласкатъ ихъ, — революція кончялась… Т, которые работаютъ для нея, утомляются и мучаются съ такимъ же успхомъ, какъ еслибъ они набирали воду въ корзинахъ изъ ковыля. Привтствую героевъ съ порога моего убжища!.. Но не сдлаю ни шага, чтобы идти заодно съ ними… Я не принадлежу въ ихъ славному отряду; я — птица домашняя, спокойная и хорошо откормленная, и не раскаиваюсь въ этомъ, когда вижу моего стараго товарища, Фернандо Сальватьерру, друга твоего отца, одтаго по зимнему лтомъ, и по лтнему зимой, питающагося однимъ лишь хлбомъ и сыромъ, имющаго камеру, приберегаемую для него во всхъ тюрьмахъ Испаніи и притсняемаго на каждомъ шагу полиціей… Что-жъ, — великолпно! Газеты печатаютъ имя героя, бытъ можетъ, исторія упомянетъ о немъ, но я предпочитаю свой столъ въ контор, свое кресло, напоминающее мн кресло канониковъ, и великодушіе дона-Пабло, который щедръ какъ принцъ съ умющими восхвалять его.
Ферминъ, оскорбленный ироническимъ тономъ, которымъ этотъ побжденный жизнью, довольный своимъ рабствомъ, говорилъ только что о Сальватьерр, собрался было отвчатъ ему, какъ вдругъ на эспланад раздался властный голосъ Дюпона, и приказчикъ громко захлопалъ въ ладоши, созывая рабочихъ.
Колоколъ посылалъ въ пространство послдній, третій свой ударъ. Обдня должна была немедленно начаться. Донъ-Пабло, стоя на ступеняхъ лстницы, охватилъ взглядомъ все свое стадо и поспшно вошелъ въ часовню, такъ какъ ршилъ для назиданія виноградарей помогать священнику при служб.
Толпа работниковъ наполнила часовню, и стояла тамъ съ видомъ, отнимающимъ по временамъ у Дюпона всякую надежду, что эти люди чувствуютъ благодарность къ нему за его заботы о спасеніи ихъ душъ.
По близости къ алтарю возсдали на алыхъ креслахъ дамы семейства Дюпоновъ, а позади нихъ — родственники и служащіе конторы. Алтаръ былъ украшенъ горными растеніями и цвтами изъ оранжерей Дюпоновъ. Острое благоуханіе лсныхъ растеній смшивалось съ запахомъ утомленныхъ и потныхъ тлъ, выдляемымъ скопищемъ поденщиковъ.
Время отъ времени Марія де-ла-Лусъ бросала кухню, чтобы подбжатъ къ дверямъ церкви и послушать капельку обдни. Поднявшись на цыпочки, она поверхъ всхъ головъ устремляла глаза свои на Рафаэля, стоявшаго рядомъ съ приказчикомъ на ступеняхъ, которыя вели къ алтарю, составляя такимъ образомъ точно живую ограду между господами и бдными людьми.
Луисъ Дюпонъ, стоявшій позади кресла тетки своей, увидавъ Марію де-ла-Лусъ, началъ длать ей разные знаки и даже угрожалъ ей пальцемъ! Ахъ, проклятый бездльникъ! Онъ остался все тмъ же. До начала обдни Луисъ вертлся на кухн, надодая ей своими шутками, словно еще продолжались ихъ дтскія игры. Время отъ времени она была вынуждена полушутя, полусерьезно угрожать ему за то, что онъ давалъ волю своимъ рукамъ.
Но Марія де-ла-Лусъ не могла оставатъся долго у дверей церкви. Служащіе на кухн поминутно звали ее, не находя самыхъ нужныхъ предметовъ для своего кухоннаго дла.
Обдня подвигалась впередъ. Сеньора вдова Дюпонъ умилялась при вид смиренія и христіанской кротости, съ которыми ея Пабло носилъ съ мста на мсто требникъ, или бралъ въ руки церковную утварь.
Первый милліонеръ во всей округ подаетъ бднякамъ такой примръ смиренія передъ лицомъ священнослужителя Божьяго, замняя собой дьячка при отц Урисабала! Еслибъ вс богатые поступали такимъ же образомъ, работники, чувствующіе лишь ненависть и желаніе мести, смотрли бы на вещи иначе. И взволнованная величіемъ души своего сына, донья-Эльвира опускала глаза, вздыхая, близкая къ тому, чтобы расплакаться…
Когда кончилась обдня, наступилъ моментъ великаго торжества — благословенія виноградниковъ для предотвращенія опасности отъ филоксеры… посл того, какъ ихъ засадили американскими лозами.
