Въ зимнія ночи огромная толпа нищеты бродитъ по городскимъ улицамъ, безъ хлба и крова, точно по пустын. Дти плачуть отъ холода, пряча руки свои подъ мышки, женщины, охрипшія отъ вина, скрываются, точно дикіе зври, подъ выступами воротъ, бродяги, не имющіе хлба, смотрятъ на балконы ярко освщенныхъ дворцовъ, или слдятъ за разъздомъ счастливцевть, укутанныхъ въ мха и развалившихся въ своихъ каретахъ, возвращаясь съ пировъ богатства. И голосъ, быть можетъ все тотъ же, повторяетъ въ ихъ звенящихъ оть слабости ушахъ:
— He надйтесъ ни на что. Христосъ умеръ!
Безработный, возвращаясь въ свой холодный вертепъ, гд его ждетъ вопрошающій взглядъ исхудалой его жены, бросается какъ уставшее животное на полъ посл безумной бготни цлаго дня въ поискахъ работы для утоленія голода его семъи. — «Хлба, хлба» — просятъ у него малютки, надясь найти хлбъ подъ изношенной его блузой. И бдный отецъ слышитъ тотъ же голосъ, словно плачъ, разрушающій всякую надежду:
— Христосъ умеръ!
Также и полевой поденщикъ, который, питается всякими отбросами, и онъ потя на солнц, чувствуя, что готовъ задохнутъся, когда на мгновеніе останавливается въ своемъ труд, чтобы вздохнутъ въ этой атмосфер раскаленной печи, — думаетъ про себя: Гд же оно, это братство, провозглашенное Іисусомъ?…
И работникъ, одтый въ мундиръ, принужденный во имя вещей, которыхъ онъ не знаетъ, убивать другихъ людей, не сдлавшихъ ему никакого зла и проводитъ дни и ночи во рву, окруженный всми ужасами современной войны, сражаясь съ незримымъ изъ-за далекаго разстоянія врагомъ, видя, какъ тысячи подобныхъ ему людей падаютъ убитыми и ранеными подъ градомъ пуль и осколками бомбъ, и онъ также думаетъ съ трепетомъ скрываемаго ужаса: «Христосъ умеръ, Христосъ умеръ!..»
Но люди начинаютъ вновь свое шествіе къ братству, въ идеалу Христа, хотя и отрицая смиреніе и презирая милостыню, какъ вещь унизительную и безполезную. Пусть каждый получитъ свое, безъ позорящихъ уступокъ, безъ пробуждающихъ ненависть привилегій. Истинное братство — соціальная справеддивость.
Сальватьерра умолкъ, и такъ какъ становилось темно, повернулъ обратно по уже пройденному имъ пути.
Хересъ, какъ большое черное пятно, переломлялъ линіи своихъ башенъ и крышъ на фон послдняго сіянія сумерекъ, въ то время какъ внизу мракъ его пронизывался красными звздами уличныхъ фонарей.
Двое мужчинъ увидли какъ ихъ тнь, выдлялась на блой поверхности дороги. Луна восходила за ихъ плечами, поднимаясь на горизонт.
Еще далеко отъ города они услышали громкій звонъ бубенчиковъ, заставлявшій сворачивать въ сторону двуколки, медленно, съ глухимъ скрипомъ колесъ, возвращавшіяся съ мызъ.
Сальватьерра и его ученикъ, укрывшись въ канав, видли, какъ пронеслась мимо нихъ четверка горячихъ лошадей въ упряжи съ болышими помпонами и звонкимъ рядомъ бубенчиковъ. Они везли экипажъ, наполненный множествомъ людей, которые вс кричали, пли, хлопали въ ладоши, оглашая дорогу: своимъ неистовымъ веселіемъ и распространяя скандалъ кутежа на мертвыя равнины, казавшіяся еще боле печальными при свт луны.
Экипажъ промчался какъ молнія среди облаковъ пыли, но Фернандо усплъ разглядтъ того, кто правилъ лошадьми. Это былъ Луисъ Дюпонъ, гордо возсдавшій на козлахъ и подгонявшій крикомъ и кнутомъ четверку лошадей, бжавшихъ, закусивъ удила. Женщина, сидвшая рядомъ съ нимъ, тоже кричала, подстревая лошадей къ безумному бгу. Это была Маркезита. Монтенегро показалось, что она его узнала, такъ какъ, промчавшись мимо него въ экипаж, она махнула ему рукой среди облака пыли, крикнувъ что-то, чего онъ не могъ разобрать.
— Вотъ эти дуть кутить, донъ-Фернандо, — сказалъ юноша, когда тишина возстановилась на большой дорог. — Имъ въ город тсно, и такъ какъ завтра воскресенье, они, повидимому, желаютъ провести его въ Матансуэл, во все свое широкое удовольствіе.
Сальватьерра, услыхавъ названіе мызы, вспомнилъ о товарищ своемъ, хозяин маленькаго постоялаго дворика делъ-Грахо, того больного, который жаждалъ его прізда, какъ самаго цлительнаго для себя лкарства. Сальватьерра не видлъ несчастнаго съ того дня, когда буря принудила его искать убжища въ Матансуэл, но онъ часто думалъ о больномъ, намреваясь снова поститъ его въ ближайшую недлю. Онъ продлитъ одну изъ дальнихъ своихъ прогулокъ и дойдетъ до этой хижины, гд его ждали, какъ ждутъ утшенія.
Ферминъ заговорилъ о недавней связи Луиса съ Маркезитой. Наконецъ дружба довела ихъ до той развязки, которой, повидимому, оба желали избжатъ. Она уже бросила грубаго торговца свиней. Опять привлекалъ ее, какъ она говорила, «привилегированный классъ», и она нагло выставляла на показъ новую свою связь живя въ дом Дюпона, и проводя время вмст съ нимъ въ шумныхъ празднествахъ. Ихъ любовь казалась имъ монотонной и безвкусной, если они не приправляли ее пьянствомъ и скандалами, которые взволновали бы лицемрную тишину города.
