Когда мистеръ Чизсакеръ проснулся на слѣдующее утро, первою его мыслью была мистрисъ Гринау; съ горькимъ чувствомъ припомнилъ онъ тѣ жалкія истины, которыя она ему высказала наканунѣ. Да! теперь онъ и самъ видѣлъ ясно, что не такъ взялся за дѣло ухаживанья и твердо рѣшился избѣгать напередъ подобныхъ же приманокъ. Она поставила ему въ упрекъ, что онъ слишкомъ мало распространялся о своей любви. Что-жъ? онъ немедленно исправитъ эту ошибку. Она не велѣла ему черезъ каждыя пять словъ хвастаться своимъ богатствомъ,-- съ этой минуты онъ о своихъ деньгахъ не заикнется. Ему и въ голову не приходило, что дѣло его въ конецъ проиграно. Сказать правду, ему порядкомъ надоѣла вся эта процедура ухаживанья, и онъ отъ души желалъ скорѣйшей развязки; но онъ вовсе не былъ расположенъ отступиться отъ своихъ притязаніи.-- И такъ, онъ рѣшился еще разъ попытать счастья и для этого сталъ собираться въ Норвичъ. На этотъ разъ онъ не надѣлъ ни шитой рубашки на розовой подкладкѣ, ни лакированныхъ сапоговъ, столь жестоко осмѣянныхъ капитаномъ Бельфильдомъ; но, тѣмъ не менѣе, нарядъ его отличался большою изысканностью. На ноги онъ напялилъ кожаные яркаго цвѣта штиблеты. Онъ надѣлъ новый охотничій казакинъ, изукрашенный очень вычурными пуговицами, и жилетъ съ необыкновеннымъ шитьемъ, изображавшимъ лисьи головы. Нарядъ его довершался шляпою съ низкой тульею, перчатками изъ собачей кожи и хлыстикомъ. Подкативъ въ гостиницѣ, гдѣ онъ обыкновенно останавливался въ Норвичѣ, онъ передалъ возжи содержателю гостиницы, выпилъ въ буфетѣ рюмку вишневки и твердыми, рѣшительными шагами направился къ дому своей возлюбленной.
-- Что мнѣ трусить передъ бабой? разсуждалъ онъ съ самимъ собою. Однако, проходя мимо знакомой кандитерской, онъ завернулъ въ нее и выпилъ еще рюмку вишневки для куражу.
-- Мистрисъ Гринау дома, утвердительно обратился онъ къ Жанетѣ, не удостоивая даже выразиться въ формѣ вопроса.
-- Какже, сэръ, дома,-- отвѣчала Жанета, разомъ смекнувъ, что тутъ затѣвается что-то рѣшительное.
Минуту спустя, онъ очутился лицомъ къ лицу съ своей богиней.
-- Мистеръ Чизсакеръ! васъ ли я вижу? Какъ это вы попали въ Норвичъ не въ базарный день?-- Этими словами встрѣтила его вдовушка. Странное дѣло! почему бы ему не побывать въ Ноорвичѣ и по простымъ днямъ, такъ же какъ и всякому другому? Или ужь въ самомъ дѣлѣ воображаютъ, что онъ такъ и прикованъ къ своей фермѣ? Нѣтъ, онъ долженъ показать вдовушкѣ, что она ошибочно о немъ судитъ
-- У меня, мистрисъ Гринау, нѣтъ положенныхъ дней, что бы ѣздить въ Норвичъ, отвѣчалъ онъ. Я вообще изъ тѣхъ людей, про которыхъ никто напередъ не можетъ сказать, что вотъ они сдѣлаютъ то-то и то-то; въ одномъ только смѣло можно за меня поручиться на всякое время,-- это, что я плачу чистаганомъ... Но тутъ онъ вспомнилъ, что ему запрещено хвастать своими деньгами и постарался загладить свою ошибку.-- Можно, пожалуй, и еще кое въ чемъ за меня поручиться, ну, да объ этомъ мы пока не станемъ говорить.
-- Что-жъ вы не садитесь, мистеръ Чизсакеръ?
-- Покорно благодарю; съ вашего позволенія, я на минутку присяду.-- Мистрисъ Гринау! Я въ такомъ ужасномъ состояніи духа, что долженъ непремѣнно выйдти изъ него такъ или иначе, не то -- я съ ума сойду и бѣдъ большихъ надѣлаю.
-- Боже мой! что съ вами такое приключилось? Вы, если не ошибаюсь, собираетесь на охоту? проговорила мистрисъ Гринау, осматривая его нарядъ.
-- Нѣтъ, мистрисъ Гринау, я не собирался на охоту. Одѣлся я такъ потому, что думалъ было поохотиться по дорогѣ сюда, но почему-то не могъ сдѣлать ни одного выстрѣла. Переодѣваться мнѣ не захотѣлось, вотъ я и явился къ вамъ въ этомъ нарядѣ. Коли такъ разсуждать, не все ли равно, во что одѣтъ человѣкъ?
-- Дѣйствительно все равно, лишь бы онъ былъ одѣтъ прилично.
-- Надѣюсь, мистрисъ. Гринау, что меня въ этомъ отношеніи нельзя упрекнуть?
-- Еще бы! Вы одѣваетесь не только прилично, но даже щеголевато.
-- Ну, за этимъ я, мистрисъ Гринау, не гонюсь. Я люблю, правда, чтобы на мнѣ все было аккуратно. Есть люди, которые думаютъ, что ужъ коли человѣкъ обработываетъ свою землю, то онъ и долженъ ходить вѣчно въ грязи. Они, конечно, правы относительно тѣхъ хлѣбопашцевъ, которымъ и самимъ-то надо кормиться землею, да еще и ренту платить... Тутъ онъ вспомнилъ, что опять коснулся запрещеннаго предмета разговора, и во время остановился.-- Но опять-таки повторяю: не все ли равно, что у человѣка на плечахъ, когда на сердцѣ у него кошки скребутъ?
-- Не знаю, мистеръ Чизсакеръ, какая у васъ можетъ быть кручина, но мнѣ это состояніе духа слишкомъ хорошо знакомо съ той поры, какъ я лишилась моего милаго Гринау.
