Я приехал в Севастополь, вышел с катера в Инкермане на причал топливной базы ЧФ, и пошел с чемоданчиком к трапу танкера. Я знал, что старый наш экипаж уже почти весь на борту, кроме разбежавшихся членов ревкома и утраченного в борьбе начальника рации. Федор Романович был вновь разжалован в третьи помощники и брошен в ссылку на виновозы (были в пароходстве такие маленькие танкера, которые возили вино из Алжира). Остальные члены рассеялись по необъятным просторам нашей Родины.
И только третий механик Маслов упорствовал в своём желании остаться советским моряком. Он шел со своим чемоданчиком по причалу к трапу парохода немного впереди меня.
И вдруг, откуда-то сверху, с борта судна, раздаётся хорошо знакомый громовой голос капитана Савина: «Маслов! Вы куда идёте!?». Маслов уронил чемоданчик на причал, втянул голову в плечи и пропищал: «Юрий Сергеевич, меня вот отдел кадров к вам опять направил… Вот направление…».
Савин стоял, выпрямившись во весь свой двухметровый рост, величественно вытянул правую руку по направлению к проходной порта и рявкнул на весь севастопольский рейд: «В-о-о-н отсюда!». В этот момент он был похож одновременно на морского бога Нептуна и на статую адмирала Нельсона, которую я однажды видел в Ливерпуле.
Маслов не стал спорить, поднял с причала чемоданчик и уныло побрёл под палящим солнцем в обратном направлении. Больше его никто не видел.
Савин же изменил позу Нептуна на обычную и уже нормальным человеческим голосом сказал: «Владимир Николаевич, здравствуйте. Поднимитесь, пожалуйста, ко мне в каюту».
Моряки, все из старой команды, которые оказались свидетелями этой сцены, одобрительно загалдели. Кто-то подхватил мой чемодан, я на ходу поздоровался с моряками и пошел к капитану.
Савин выглядел на удивление трезвым, но злым. Встретил он меня сдержано. Сказал, что рад меня видеть снова на судне. Уверен, что я хорошо справлюсь с работой второго помощника. Потом произнёс такую фразу: «Владимир Николаевич, я знаю, чем я вам обязан. Спасибо вам». Я не стал развивать эту тему, просто сказал, что мы действовали по Уставу. Больше мы с ним на эту тему не говорили.
Капитан Савин стал почти трезвенником. Видимо, его очень строго предупредили в парткоме пароходства и отделе кадров. Но от этого нам легче не стало. Без любимого напитка ему было тяжело, поэтому его характер заметно испортился. Если раньше он, в основном, лежал в каюте и никому не мешал, то теперь лез куда надо и не надо. Придирался к командирам по мелочам. У него появилось нехорошее чувство, что все командиры, включая старпома и первого помощника, его предали, скисли перед Кузьминым и его ревкомом.
Меня он не трогал. То ли опасался, зная мой характер, то ли понимал, что это мне практически в одиночку пришлось противостоять ревкому и тем самым косвенно спасать его.
Особенно от него доставалось вновь прибывшему четвертому помощнику Ткаченко Юре и третьему механику по фамилии, если не ошибаюсь, Адаменко. Капитан придирался к ним по любому поводу. Юра Ткаченко ещё как-то терпел за счет своего чувства юмора. А третий механик Адаменко был человек замкнутый, молча терпел нападки капитана и молчал. Старался не встречаться с капитаном за столом в кают-компании. Нам, командирам, противно было смотреть на это издевательство, но сделать что-либо было трудно. Третьего помощника я как-то поддерживал морально, а вот с третьим механиком было хуже. Он молчал, и никто не знал, что зреет у него в душе. Когда человека оскорбляют, а он молчит – это опасно. А капитан по своей молодости этого не знал, за что впоследствии и поплатился.
*****
Когда я уже был вторым (грузовым) помощником, случилась у нас на «Красноводске» такая история.
На моей дневной ходовой вахте поднимается к нам на мостик старпом Анатолий Андреевич Трымбач и говорит мне осторожно: «Володя, тут такой случай, я не знаю, что делать! Гурам Киркитадзе довёл нашего боцмана до истерики. Боюсь, что Никоныч в порыве отчаяния может его убить».
Был у нас такой матрос, Гурам Киркитадзе. Закончил судоводительский факультет Батумской мореходки. Штурманом его даже не пытались пробовать. Вообще, кто ему посмел выдать диплом штурман, непонятно. Знания по всем предметам у него были где-то на уровне троечника-пятиклассника. Он, например, свято верил, что площадь прямоугольника равна сумме длин его сторон. А чем площадь отличается от объёма, вообще не представлял. Кроме того, Гурам отличался замечательной природной ленью, слабым знанием русского языка (или притворялся, что не понимает русский язык). Если к этому прибавить кавказский менталитет и худосочную внешность, то получится полная картина.
Штурмана все отказались стоять с ним вахту. Послал его старпом в боцманскую команду на палубные работы. Там он своими кавказскими понтами довёл боцмана до нервного истощения. Так, например, он мог часами сидеть на палубе и целый день обивать кирочкой от ржавчины один квадратный дюйм железа.
