Через 10 минут мы с Надей и чемоданом стояли на прогулочной палубе у носовой надстройки с подветренного борта и вглядывались в горизонт в ожидании встречного парохода. Волна была где-то балла четыре, ветер, небо закрыто низкими облаками. Брызги от волн летели через грузовую палубу. В общем, мрачный пейзаж. Надя, завернувшись от ветра и брызг в плащ, тихо плакала. Я сочувственно вздыхал. Бутаков строго молчал. Иван Романович делал вид, что готовить швартовые концы и выброску.
Так мы простояли на ветру минут 30. Когда я почувствовал, что процесс перевоспитания идёт успешно, заметил Бутакову: «Володя, по-моему погода ухудшается. Смотри волна какая. Как пересаживать будем?».
«Да, это уже опасно… Может по верёвке её передадим? Хоть какой-то шанс будет её живой перекинуть». Иван Романович с сомнением покачал головой. Надя с ужасом слушала наши морские разговоры, куталась в намокший плащ.
Я ещё раз вздохнул от переживаний и говорю Наде: «Пойду рискну ещё раз поговорить с капитаном. Боюсь, что в такую погоду мы тебя угробим вместе с чемоданом».
Надя попыталась броситься мне на шею: «Владимир Николаевич, миленький, попросите капитана. Вы больше от меня ни одного грубого слова не услышите. Честное слово!».
«Ну ладно. Ждите здесь», – и решительно пошел в надстройку.
Поднялся в радиорубку. Коля сидит за столом у своих приемников и спрашивает: « Ну как обстановка? Перевоспитываешь?».
«Процесс идёт. Мне нужно пересидеть у тебя минут десять. Давай чайку попьём».
Через 10 минут, напившись чаю, возвращаюсь к группе провожающих. Вытираю пот с усталого лица, но при этом сдержанно улыбаюсь: «Ну, Надя, наслушался я от капитана за тебя! Еле-еле успокоил его. В общем, уговорил его оставить тебя на судне. Теперь я отвечаю за твоё поведение. Так что не подведи меня. Я поручился».
Надя бросилась меня обнимать: «Владимир Николаевич, родненький! Спасибо! Обещаю, что всё будет хорошо! Я не подведу вас!».
Ребята оторвали её от меня. «Да, вот еще что: Савин сказал, чтоб об этой радиограмме никому ни слова. Чтобы в экипаже лишних разговоров не было. Я уже второму радисту сказал, чтобы он изъял эту радиограмму из переписки».
Мы взяли надин чемодан и отвели её в каюту.
Должен сказать, что Надя сдержала своё слово. Человека как будто подменили. Обновлённая буфетчица порхала с подносом по кают-компании, улыбалась всем без разбора, вежливо отвечала на шутки и только иногда бросала на меня вопросительные взгляды. Я в ответ незаметно одобрительно кивал с серьёзным лицом.
Офицеры были приятно удивлены, но, кроме Бутакова и второго радиста, никто не понимал, что произошло. Капитан Савин подозрительно поглядывал на меня. Не знаю, о чём он там думал, но через несколько дней, выбрав момент, когда Нади не было рядом, спросил меня: «Владимир Николаевич, объясните, пожалуйста, что с буфетчицей произошло? Подозреваю, что тут без вас не обошлось». – «Юрий Сергеевич, вы сами мне сказали, чтобы я что-нибудь сделал. А просьба капитана – это тот же приказ. Мы с четвертым помощником и вторым радистом поговорили с Надей, как комсомольцы с комсомолкой. И вот результат. Наглядный, так сказать, пример положительного воздействия здорового комсомольского коллектива».
Радист и четвертый помощник утвердительно закивали головами.
Капитан, конечно, не поверил. Но правды он так и не узнал.
Жизнь в кают-компании наладилась. Присмотревшись к перевоспитанной Наде, мы постепенно поняли, что это вполне приличная девушка. Просто, видимо, без привычки нервничала, оказавшись в окружении стольких молодых мужчин.
После этого педагогического эксперимента Надя относилась ко мне, как к своему личному другу. На правах друга я ей как-то посоветовал почаще ходить в кормовую надстройку, где жили, кроме механиков, молодые матросы и мотористы. Многие, из которых, были очень хорошими ребятами и к тому же холостыми.
Надя послушалась меня и через некоторое время по секрету мне сказала, что за ней стал ухаживать один молодой моторист. Этот парень был из Туапсе. Я его хорошо знал, поэтому с чистой совестью заверил Надю, что это стоящий парень.
Дело кончилось тем, что в конце рейса, месяца через два, Надя и этот моторист объявляют, что они списываются на берег и женятся. Я их искренне поздравил. Надеюсь, что они жили долго и счастливо.
Месяц за месяцем мы бороздили Средиземное море, переходили из одной точки в другую для встречи с кораблями эскадры. Я до сих пор помню все бухты и проливы этого огромного моря. Кажется, не осталось ни одного порта в этом море, где бы мы не побывали. А такие места, как Латакия, Сеута, Альхисерас, Гибралтар стали нам почти родными.
Но все эти морские приключения здорово омрачались моими семейными делами. Сын болел, жена посылала одну за другой панические радиограммы. Отношения были на грани разрыва. Обычное дело для моряков, почти все через это прошли. Я чувствовал, что придется что-то решать, до бесконечности так тянуться не может. А главное – сын. Надо было им серьёзно и долго заниматься. И я знал, что кроме меня этого никто не сделает.
