И началось такое, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Туземцы расположились по всей палубе семьями. Работали, тут же разводили на палубе костры, варили ту же пшеницу в котлах, ловили с борта рыбу, вялили ее. Здесь же устроили себе туалеты, мылись забортной водой. На берег не съезжали до конца выгрузки. Стоя на ночной вахте, дико было наблюдать с мостика как вокруг костров на грузовой пабе танкера идет своя индийская жизнь.
Вначале некоторые из туземцев пытались проникнуть в надстройку на корме, где мы все жили. Но мы быстро сообразили, чем это все может для нас кончиться. Капитан приказал натянуть толстый белый канат поперек палубы перед надстройкой и мы объяснили туземцам, что за канат заходить запрещено, карается смертью. Они послушались и запрет не нарушали.
Жалко было, конечно, смотреть на этих измученных голодом полуодетых мужчин и женщин. Но свое здоровье дороже, а помочь мы им все равно ничем не могли.
В первый же день капитан попросил меня съездить с доктором и заболевшим мотористом на берег в госпиталь. Второй помощник был занят на выгрузке, а кроме меня и его английского никто не знал. Пришлось идти на агентском катере на берег. От посещения этого славного города у меня остались незабываемые воспоминания.
Пока мы дошли от порта до госпиталя – насмотрелись ужасов.
На улицах прямо на тротуарах и под заборами лежат люди, завернутые в какие-то тряпки. Не поймешь, живой человек или мертвый, лежат и сидят вдоль стен с отупевшими от голода или гашиша лицами. Мухи вокруг тучами. Стены домов все в зеленой плесени. Канавы вместо туалетов.
Встретили несколько раз людей, которые тащили завернутые в тряпки трупы в сторону реки. Тут умерших и в хорошие времена просто сбрасывают в реку, не утруждая себя рытьем могил. Ганг течением выносит их в море, где акулы их уже поджидают.
Кругом грязь, вонища и впечатление полного запустения. Полиции или каких-нибудь представителей властей я не заменил.
Вся эта картина произвела на нас гнетущее впечатление. Общее впечатление какой-то всенародной безнадежности.
Наш судовой доктор пришел в ужас от увиденного и посоветовал мне: «Владимир Николаевич, старайтесь ни с кем не обмениваться рукопожатием, воды не пейте, потерпим до парохода. Я тут каких только болезней тут уже не заметил. Даже пару человек нам встретилось с признаками проказы. А трахомой тут по-моему каждый второй болеет. Приедем на судно – скажу капитану, чтобы категорически запретил съезжать на берег. Продукты здесь тоже никакие брать нельзя. Как люди в таком аду могут жить?!».
Выгрузка шла круглосуточно. Туземцы работали и жили на грузовой палубе. Я, следуя совету доктора, за весь месяц выгрузки ни разу не пересек линию каната. Из местных общался только с представителем ООН Эриком Фордом. Мы с ним даже подружились. У ему было 40 лет. Мама его была из местных, а отец англичанин, который служил здесь еще, когда Бангладеш был английской колонией под названием Восточный Пакистан. А фактически это одна из провинций Индии, административно отделенная английскими колонизаторами от основной страны. Папаша Форд успешно уехал к себе в Англию, оставив туземную семью с шестью детьми в процветать в Читтагонге. Правда, своего сына Эрика он со временем вызвал в Англию и тот окончил там колледж. Поэтому он говорил на отличном английском.
Эрик безвыездно сидел на пароходе и следил за выгрузкой. С берегом переговаривался по УКВ-радиостанции. Как-то на своей вахте мы с ним разговорились. Рассказали немного друг другу о своей жизни. Эрик сказал мне, что устал быть на судне и сильно соскучился по жене и детям, которых у него восемь. Я ему в ответ пошутил, что если у него дома восемь маленьких детей, то не лучше ли ему остаться у нас на судне. Эрик оценил юмор, посмеялся вместе со мной. Спросил, а долго ли мы в рейсе, когда в последний раз я семью видел. Отвечаю: да нет, недолго. Девятый месяц пошел. Еще с полгодика и вернусь домой, если, конечно, с выгрузкой тут вы не затяните. Эрик аж присвистнул: это невероятно, как вы выдерживаете! А я здесь всего неделю, а уже жалуюсь».
